— Зря вы так, — щелкнул кнопкой диктофона Севастьянов. — Времена изменились, сейчас с нами лучше дружить. Оно и разумнее, да и выгоднее.

— Это да, — признал Ровнин. — Цензуры нет, пиши что хочешь.

— Вот-вот. Абсолютно любую ситуацию можно по-разному вывернуть, было бы желание, — подтвердил журналист. — Потому повторю, что сказал: зря вы так. Можно же было по-хорошему.

— Можно, — не стал с ним спорить оперативник. — Но не нужно. Пока-пока!

Олег понимал, что, скорее всего, зря он так сейчас себя повел. Понимал, но таких, как этот Севастьянов, очень не любил, в первую очередь за то, что зачастую они здорово вредили делу, выдавая на-гора статьи, представляющие собой нелепое нагромождение реальных фактов и выдуманных подробностей. Работе отдела, учитывая его специфику, это все, конечно, никак не мешало, но Олег до сих считал себя частью общего организма МВД, потому общие проблемы, вроде усиления влияния масс-медиа на сознание граждан, считал своими собственными.

Впрочем, разговор с журналистом вылетел у Ровнина из головы еще до того, как он сел в вагон метро. Сколько их таких было. А сколько еще будет! Другое дело — сложившаяся ситуация, которая потихоньку приобретает совсем уж скверный характер. Слишком много трупов за чересчур короткий отрезок времени образовалось, еще день-два — и начнется неслабый прессинг сверху, который будет сопровождаться двумя непременными атрибутами. Первый — личный, в котором куче сотрудников, попавших в орбиту разворачивающихся событий, будут сообщать, что у них с погон вот-вот звезды полетят, второй — рекомендательный, поданный в качестве намека на то, что общественности надо непременно предъявить душегуба, а уж того ли, другого… Главное что? Чтобы люди спокойно спали. А дальше видно будет.

Олег давно избавился от юношеских иллюзий о торжестве правосудия, поняв за последние годы истинность поговорки про закон и дышло, но такой вариант лично ему не подходил совершенно. Что это дело рук зверя в человеческом обличье, он уже не сомневался, как, впрочем, и в том, что зверь этот, распробовавший людскую кровь, теперь не успокоится до той поры, пока ему в горло или сердце серебряный нож не воткнут.

— Значит, оборотень? — уточнил Морозов после того, как Олег подробно рассказал ему и о том, что он нынче видел, и о том, какие мысли на этот счет у него в голове появились.

— Наверняка, — кивнул Ровнин. — Хотя, конечно, кое-какие нелогичности никуда не делись.

— Ну да, странностей хватает, — согласился с ним начальник. — Почему сердце у нескольких жертв не вырвано, зачем оборотню человеческий язык, с чего он вообще изначально в квартирах убивал.

— Я и так, и эдак эту тему вертел в голове, но так и не додумался не до чего путного, — признался Олег. — Единственное, что на ум идет, — это очень молодой оборотень, который еще не знает, что да как. Но опять же — бред ведь. Не бывает такого. Даже дело не в том, что не существует волкодлака без стаи, а в инстинктах. Рыба сразу умеет плавать, человек — дышать, а оборотень — сердца жрать. Это база.

— А может, это не один волкодлак орудует? — вдруг предположила Ревина, которая тоже присутствовала в кабинете. Вернее, она находилась в нем изначально, обсуждая с руководством отдела какие-то свои вопросы, а после, когда Олег начал рассказывать Морозову о сегодняшних событиях, решила остаться и послушать. — Ну, может, их два или даже три? Вот и путают следы.

— Два? — переспросил Ровнин. — Интересная теория. Ну, вроде как банда оборотней нового типа, эдакие молодые волки? «Прочь из леса», «теперь это наш город», «чем мы хуже людей» и все такое.

— А почему нет? — глянул на него Морозов. — Вполне себе версия. В нее и убийства в домах укладываются, и подбор жертв. На стариках и алкашах набивают руку… Ну, лапу. А поскольку молодые и глупые, то мозгов не имеют и меры не знают. Кровь распробовали опять же. Старших рядом нет, объяснить основы некому, вот и лютуют.

— Ну да, — кивнула Лена. — У них же, если не ошибаюсь, прямая зависимость от людской крови появляется, сродни вурдалачьей жажде?

— Не совсем, — поправил ее Олег. — Скорее, тяга к убийствам. Кровь — так, побочный продукт. А вот желание убивать от раза к разу растет все сильнее.

— Да еще и полнолуние на носу, — добавил Александр Анатольевич, — сакральное для них время.

— И не какое-то там, а майское, — добавил Ровнин. — Переход от весны к лету для оборотней не просто смена времен года.

— Короче, принимаем это как версию, — припечатал ладонь к столу Морозов. — Тем более что других все равно нет.

— С тетей Пашей бы посоветоваться, — произнес Олег. — Может, она чего подскажет?

— Нет ее, — закуривая, ответил начальник. — Отбыла нынче поутру в город Павловский Посад.

— Зачем? — удивился Ровнин, привыкший к тому, что старейший сотрудник отдела дальше ближайшего продуктового не ходит.

— Решила посетить могилы предков, — пояснил Морозов. — У нее там отец лежит, мать, дед. Короче — семейный некрополь. Вот они с сестрой и отправились отдать дочерний долг отчим могилам. Тем более что еще и круглая дата, матушка нашей Павлы Никитичны аккурат век назад скончалась.

— Век назад, — вздохнул Олег. — Вот вроде ко всему привык, а к тому, сколько тете Паше лет, никак привыкнуть не могу. Одно дело «Горец» какой-то, другое — человек, который революцию своими глазами видел и до сих пор жив.

— А то, что они с сестрой ровесники, тебя не смущает? — уточнил Морозов. — Информация проверенная, мне про это Францев рассказал лет десять назад.

— Не-а. Ее-то я не знаю.

— Кстати, свезло нашей Павле Никитичне, что ее в те суровые годы не прибили, — заметила Ревина. — Вы же в курсе, что она по отцу-то Веретенникова, а по матери — Ростопчина? Из тех самых Ростопчиных, между прочим. Она мне как-то проговорилась.

— Ну, я не сильно сведущ в дворянских фамилиях царской России, — почесал затылок Александр Анатольевич. — Но вроде генерал-губернатор Ростопчин на Москве сидел, тот, который ее и запалил в 1812 году.

— Он тете Паше приходится родней, — улыбнулась Лена.

— Странно, — удивился Олег. — Она мне несколько раз говорила, что