знакомец Ровнина. — Что до вопроса — таки да, общего много. Беднягу рвали на куски, кости грудной клетки сломаны так, будто по ним ударил паровой молот. Но есть и отличия.

— И какие же?

— Проявите немножко наблюдательности, — посоветовал оперативнику эксперт. — Даже не немножко, а совсем чуть-чуть.

— Да елки-палки! — Ровнин глянул на лицо убитого, сразу понял, что имеет в виду Гофман, а следом за тем ощутил сильное желание заорать во весь голос что-нибудь нецензурное.

— Таки да, — тонко улыбнулся эксперт. — И я скажу вам так: глаза этого бедолаги не выдавлены, не выбиты и не выжжены. Они выколоты, и догадываюсь, теми же когтями, что рвали его тело.

— Однако, — выдохнул оперативник, справившись с собой. — А сердце? Язык? Они на месте?

— Да. — Вадим Израилевич на всякий случай глянул в разверстую грудь трупа, а после приоткрыл его рот. — В наличии. А что, где-то в других местах их недосчитались?

— Есть такое, — подтвердил Олег.

— Но и это не все, — продолжил эксперт. — Есть еще один очень интересный момент, который, как мне кажется, вам надо знать.

— А именно?

— Думается мне, у вас с вон той девочкой кое-что уже получилось, а дальше будет больше, — с улыбкой сообщил ему эксперт. — Я вижу, как она на вас нет-нет и посматривает. Это не обычный взгляд, уж поверьте. Она имеет на вас серьезные виды.

— Лестно такое слышать, но я надеялся на другое, — чуть насупился Ровнин.

— Юноша, послушайте старого еврея — трупов у вас будет еще очень много. Более того, рано или поздно мы все перейдем в подобное состояние, уж таковы законы бытия. А вот молодость у вас одна, и надо прожить ее так, чтобы в старости у вас за душой было то, что стоит рассказать детям, потому что им это полезно услышать, и то, что нужно от них утаить, но зато приятно вспомнить. А эта девочка может вам дать и то, и другое, или я ничего не понимаю в прекрасном поле.

— Эта может, — усмехнулся Олег, вспомнив кое-какие интимные подробности минувшей ночи. — Даже не сомневайтесь.

— Вот, у вас сейчас правильное выражение лица, — одобрительно произнес Гофман. — А теперь, когда вы наконец вспомнили, что работа не должна подменять жизнь, слушайте меня дальше, благо мне есть что еще вам рассказать.

Глава 8

— Я сплошное внимание, — мигом произнес Ровнин, уже понявший, как именно следует общаться с этим старым и, несомненно, очень умным евреем.

— Этого человека убили не сразу, — глянул на него Гофман. — Сначала его испугали, потом он бежал и только после умер. Причем убийца то ли о чем с ним поговорить хотел, то ли просто получал удовольствие от того, что жертва в его полной власти.

— А почему вы так думаете?

— На то есть две причины. — Вадим Израилевич устало зевнул, прикрыв рукой рот. — Первая — вы чуть запоздали, потому и не столкнулись с Семой.

— А Сема — он кто?

— Семен Рахлин, чудный мальчик из хорошей семьи, я немного знаю его маму, она прекрасный дантист. Она так сделала мне «шестерку» слева еще при старой власти, что я не имею с ней никаких проблем до сих пор. Так вот, Сема кинолог, причем от Бога. Его овчарка Шторм, если надо, поведет носом и найдет что угодно, а также кого угодно.

— И что они нашли сегодня? — подобрался Ровнин, почуяв след, как вышеупомянутый Шторм.

— Вот тут интересно. — Эксперт снял с носа очки, достал из кармана большой клетчатый платок и начал протирать им стекла. — Шторм нашел то место, где убитый столкнулся с убийцей, это да. Это тут, недалеко, в конце вон той аллеи. А дальше случилось непонятное. Он не смог определить, куда душегуб отправился после содеянного. Сема был ошарашен, я был очень удивлен, и даже Геннадий Николаевич из местного ОВД, который со своими сотрудниками бродит по парку, изумился. Со Штормом такое не случалось никогда, но вот есть. Он помыкался у тела, повертел головой, виновато посмотрел на Сему, а после сел на попу и начал шевелить ушами. Все.

— Любопытно, — кивнул Олег. — Значит, раньше никогда такого не случалось, а тут нате вам?

— Зачем я буду повторять то, что уже сказано? — пожал плечами Гофман. — Какой в том смысл? Скажу только, что ни махорки, ни какой-то другой химии, которая забивает собакам нюх, здесь нет. Ручаюсь.

— Это первая причина, — напомнил ему Ровнин. — Но есть же и вторая?

— Да. — Эксперт насадил очки на нос, наклонился к трупу и распахнул драную, пропитанную кровью клетчатую рубаху. — Вот, глядите. Юноша, да не туда, а сюда. Это не раны. То есть раны, конечно, но не те, от которых умирают. Кто-то прижимал беднягу к земле. И у этого кого-то, выходит, когти на ногах, видите, как они впивались в тело. Ну или это ногти, которые не стригли с рождения. И та и другая версии абсолютно абсурдны, но я вижу то, что вижу. И вы тоже.

— Ну да, ну да. — Олег недобро улыбнулся. — Действительно, как такое возможно?

— Еще Шекспир говорил о том, что на белом свете водится много такого, о чем мы понятия не имеем, а оно есть, — возразил ему Вадим Израилевич, не подозревавший о том, что он повторил фразу, услышанную Ровниным час назад из уст другого эксперта. — А этот человек хорошо знал жизнь, даром что он англичанин. Да и вы, Олег, думаю, понимаете о случившемся куда больше, чем говорите. Но это правильно. Зачем всем знать то, что им знать не надо?

Ровнин глянул на Гофмана и понял — этот старик в курсе, кто он такой. Ну, может, не очень предметно, скорее, поверхностно, но в курсе. Хотя оно и не странно, человек в органах работает давно, а наблюдательностью и умом его природа не обидела. Наверняка в прошлом случались у него разные вызовы на место происшествия, в том числе и такие, которые по части отдела проходили.

Впрочем, может, оно и к лучшему. Ведь именно поэтому Вадим Израилевич показал ему следы когтей на теле погибшего, чем дал хоть какую-то, но