Глава 9

— Водяной? В городском пруду? — искренне изумился Ровнин. — В жизни бы не подумал!

— Ой, много ты о водных Хозяевах знаешь! — насмешливо произнес начальник отдела. — Пообщался с парочкой и сразу экспертом стал. Причем ведь даже не с вольными говорил, а с теми, которые в каменные стены давно заперты и с тех пор живут по правилам, которые им навязал город. Олег, давно хотел сказать — гордынька в тебе прорезается, причем чем дальше, тем больше.

— Нет у меня никакой гордыньки, — обиделся оперативник. — С чего ты взял?

— Есть, есть, — заверил его Морозов. — И что самое скверное, она тебя изнутри полегоньку ест, а при нашей службе хуже беды нет, уж поверь. От гордыни остается один шаг до самоуверенности, что, считай, смертный приговор. Причем добро, если только тебе, — это полбеды. Хуже, если ты с собой кого-то еще на тот свет утащишь. И совсем уж погано выйдет, если кто-то погибнет, а ты живым останешься. Такого даже злейшему врагу не пожелают, потому что после придется не жить, а доживать. Ну, если у тебя хоть капля совести осталась, конечно.

Молчал Олег, ничего не отвечал. Может, потому ему выдавали ту правду, которую всегда неприятно слышать?

— Да ты не хмурься, дружище, — хлопнул его по спине начальник. — Не ты первый, кто на этом повороте с трассы соскочил, и не ты последний. Мне приблизительно то же самое Францев лет десять назад говорил. Почти слово в слово, даже придумывать сейчас самому ничего не пришлось. Все через подобное проходят, принять не каждый может. Ну, разве что Баженов сей момент проскочил без последствий, и то по причине того, что у него больше двух мыслей в голове за раз не бывает. И одна из них про выпить и закусить.

— А Антонов?

— Антонов! — Морозов засмеялся. — Тот, который в марте чуть жизни не лишился, с чего-то решив, что все перевертыши трусливы и потому к ним можно поворачиваться спиной после задержания? Если бы не Славян, как пить дать, вспорол бы тот гаденыш ему горло — у них же когти что бритвы. Ладно, не бери в голову. Перемелется — мука будет.

Вроде бы тон у Морозова больше и шутливый, но Олег понял, что слова эти начальник ему давно хотел сказать. И, что важно, обижаться на услышанное было глупо. Нет, он такого в своем поведении вроде бы ничего и не замечал, но, правды ради, кто из людей в состоянии себя объективно оценить? Многое лишь со стороны заметно.

А самое главное то, что если вдруг из-за его промаха или неверной оценки ситуации кто-то погибнет, то все случится именно так, как Саша и сказал. Не сможет он, Олег, после жить так, как сейчас. Не сдюжит подобного. Смерти Францева и Саввы ему дались очень тяжело, но там вины его не было, все вышло, как вышло, но тут-то совсем другой коленкор.

Короче, есть над чем подумать. Есть.

За разговорами сотрудники отдела дошагали до одного из прудов, на которые парк Дружбы был очень богат.

— Красота! — Морозов окинул взором водную гладь, еще не затянутую ряской и романтично поблескивающую под светом луны. — По бережку этому сейчас бы с барышней симпатишной гулять, за попу ее нежно трогать, к страстному соитию склонять, а мы вместо этого… Э-э-эх, жизнь-жестянка.

Он подобрал несколько камушков, валявшихся на дорожке, и начал их по одному кидать в пруд, чуть не попав в сплетенный какой-то одинокой романтичной барышней веночек, неторопливо скользивший по водной глади.

— Ерофеевна, вылезай! — гаркнул он после того, как метательные снаряды кончились. — Не валяй дурака, ты меня и слышишь, и видишь.

Тишина, только какая-то птичка в недальних кустах выводит свою ночную песню.

— Вот же вредная старуха! — пожаловался Олегу Александр Анатольевич. — Всегда такой была.

— Не вредная, — раздался голос из пруда, а после из-под воды вынырнуло нечто, впечатлившее даже вроде бы ко всему привычного Ровнина. — Просто мне тебя лишний раз видеть радости никакой нет.

Ради правды, имя «Ерофеевна» существу, которое плескалось у берега и недобро поглядывало на сотрудников отдела, подходило так себе. Оно больше бы пошло доброй и милой старушке, специалисту по вязке носков и мастерице по части выпечки. А вот к носатой бабке, с глазами-плошками, волосами, больше похожими на водоросли, и лицом, точно изъеденным ржой, оно никак не монтировалось.

— А чего так? — удивился Морозов. — Кому-кому, а тебе на меня злобу копить не за что. Наоборот, каждую ночь следовало бы добрым словом поминать.

— Не дождешься, — проскрипела жуткая бабка. — Чего надо? Говори да проваливай!

— Вот так всегда, — вздохнул начальник отдела. — Помогаешь им, помогаешь, а толку чуть. Про благодарность я уж и не говорю…

— А она кто? — не особо смущаясь тем, что особа, о которой идет речь, его слышит, спросил у коллеги Олег.

— Ерофеевна-то? — усмехнулся Морозов. — Она у нас лобаста. Явление нечастое, но все же и не уникальное.

— А если подробнее? — Ровнин скинул с плеча рюкзак, расстегнул его и достал из него блокнот с ручкой.

— Была у нас когда-то Ерофеевна русалкой, — охотно ответил Саша, — причем любимой у местного омутника, потому что сильно давно утонула, думаю, еще при царе Иване. Может Грозном, а может, и Третьем.

— Не было тогда царей, — буркнула лобаста. — Князья правили о ту пору сими землями. И дрались друг с дружкой беспрестанно.

— Вот-вот, — кивнул Морозов. — Новые девки тонули, по ночам на берегу плясали, бедолаг, на свою голову сюда забредших, топили, после по лунной дороге уходили, а Ерофеевна все в водице плескалась. И так к ней привыкла, что когда местный омутник решил пруды эти покинуть, то она упросила его ей вольную дать. Мол, ты хочешь уйти туда, куда все остальные свалили, — и скатертью дорога, а мне позволь тут дальше обитать в одиночку. Проще говоря, решила наша старуха стать тут вольною царицей. Но вот какая штука — силы-то у нее нет. Она ни подружек себе новых наделать не может, ни обитателями подводными править, ни даже внешний облик более-менее пристойный принять. Все в этом мире имеет цену, и свобода тоже.

— Вот оно что! — еще раз