его пальцами кружки и закорючки, позволяя привыкнуть к новым, странным для тела движениям.

Поначалу все было нормально. Не хорошо, все никогда уже не было хорошо, но хотя бы нормально. Когда уехала… — когда сбежала, черт побери, она сбежала, бросила Леся, как гребаный чемодан без ручки, и просто свалила — мать, отец сначала запил. А потом выровнялся. Нет, не совсем завязал, накатывал рюмашку-другую для настроения, но перестал нажираться в хлам. Приходил с работы, готовил нехитрый ужин, помогал Лесю с уроками. Даже машинку игрушечную купил — зеленую, металлическую, сказочно-красивую. Ни до, ни после Лесь не получал таких восхитительных подарков.

Как будто отец пытался за что-то извиниться.

А может быть, и пытался. Может, действительно хотел все изменить. Вот только не смог. Не вытянул. И привычно обвинил в этом единственного человека, который был рядом. Леся.

Охренеть. Он ведь тогда действительно верил, что делает что-то не так. Недостаточно старается, мало помогает. Слишком много требует. Лесь мотнул головой, стряхивая с себя липкую паутину бесконечной вины.

— Мне было семь лет! Родители заботятся о семилетних детях. Это не подвиг, блядь! Это норма.

— Норма — когда отец зарабатывает, а мать занимается домом. Вот это норма! А я в одиночку все тянул! Так что прояви уважение.

— За то, что тетради с домашним заданием в печку швырнул, тоже уважение проявить? За то, что бухой приходил и спать заваливался? За то, что в доме жрать нечего было?

— Ну так приготовил бы! Пока отца усталого с работы ждал. Продукты я приносил.

— Водяру ты приносил! И картошку.

— А ты чего хотел? Черной икры и шербета? Уж извини, что я зарабатывать нормально не мог. Приходилось за сопляком безмозглым приглядывать, уроки с ним делать. Думаешь, легко это? Изо дня в день, изо дня в день… Как белка в колесе, — по лицу отца скользнула болезненная гримаса. — Да я с тобой, как в тюрьме жил!

— А я с тобой — как на курорте?

— Курорт не курорт, а свой кусок хлеба ты имел. Голым не ходил, от холода зимой не помер. Я свои родительские обязанности всегда выполнял.

— Ага, — сообразил наконец Лесь. — Так ты, значит, пришел с меня сыновий долг требовать.

Это было так глупо, что даже смешно. Лесь, не удержавшись, хихикнул, начисто ломая пафос момента, и отец гневно раздул ноздри.

Когда-то давно Лесь чуть ли не ссался от ужаса, увидев у него такое выражение лица. Потому то на руку отец был скор. Вслед за гневной гримасой следовал удар, потом еще один, еще… Пока отец не решит, что достаточно. Что наказание соответствует преступление. Но прошло время. Лесь вырос. И научился бить в ответ. Отец быстро усвоил, что за удар получит удар, и кулаками размахивал гораздо реже. Но больно можно сделать не только физически.

— Тебе, значит, смешно? Молоде-е-ец. Правильный подход к жизни. Забывать добро, бросать семью и бежать туда, где лучше кормят. Как сявка бродячая. Где подачка жирнее, там и дом. Весь в мамашу.

Лесь застыл. Гнев краской ударил в лицо, горячей волной прокатился по телу, перебивая дыхание.

— Не вспоминай про маму.

— Да как же тут не вспомнить! Она ведь точно так же с ебарем своим сбежала, даже записки не оставила. Я на работу — а она вещи в чемодан и в машину.

— Был бы ты нормальным, не сбежала бы!

— Да что ты говоришь? Если плохой был именно я — почему же она тебя не забрала? Места в машине не хватило? — улыбка отца превратилась в оскал. — А может, она от тебя сбежала? Устала истерики твои слушать и сопли подтирать?

Лесь буквально услышал щелчок. Как будто кто-то перекинул в голове тумблер — и белое зарево ярости полыхнуло, сметая остатки самоконтроля. Ощерившись, Лесь ухватил отца за грудки, наматывая грязную куртку на кулаки.

— Заткнись! Пошел вон, пока я тебя пинками не вынес!

— Ах ты сопливый ублюдок!

Отец отвесил затрещину, ухо привычно обожгло болью, и Лесь, коротко размахнувшись, ответил прямым в челюсть.

Это даже дракой нельзя было назвать. Они просто сцепились, вколачивая друг в друга кулаки, толкаясь, пинаясь. Отец что-то орал, Лесь уже не понимал, что, только чувствовал капли слюны на лице. Он бил, бил и бил, задыхаясь от обиды и злости. А потом почувствовал, как что-то тащит его назад, кто-то тащит — гребаный Збышек, какого дьявола, ну нахрена ты влез! Перед лицом вдруг оказалась Яська, совсем рядом, так, что Лесь не видел ничего, кроме ее широко распахнутых, полных ужаса глаз.

— Лесь! Успокойся! Успокойся!

За ее спиной маячил отец. Отпустив Леся, Збышек переключился на его противника, сноровисто заломив назад руки. Сразу видно капитана команды — не раз, видимо, приходилось парней разнимать.

Отец, красный от ярости, с капающей из разбитого носа кровью, продолжал кричать и рваться, взбрыкивая в воздухе ногами.

— Неблагодарный ублюдок! Мать твоя была шлюхой, и ты весь в нее! Нихрена не надо, кроме сладкой жизни! Я растил мужика, а получилась шавка!

Лесь снова ринулся вперед. Яська попыталась остановить его, уперлась ладонями в грудь, и это было бессмысленно, совершенно бессмысленно. Как останавливать лавину зонтиком. Лесь даже не притормозил. Но Яська, всхлипнув, шагнула вперед и обняла его, уткнувшись лицом в шею.

— Хватит!

И Лесь застыл. Замер, хватая ртом вязкий, как патока, воздух. В висках ухала кровь, сердце колотилось, в глазах плыли радужные пятна.

— Лесь, хватит!

Он не мог ответить. Физически не мог. Поэтому просто кивнул и положил руки Яське на плечи, прижал ее к себе так, что стало невозможно дышать.

Хватит. Да. Хватит.

— Пусти меня! Убери руки, сопляк! — отец продолжал вопить, в медвежьих объятиях Збышека он казался совсем маленьким и тощим. Как гребаная левретка в пасти у сенбернара. — Это мой сын, я в своем праве! Пусти, или я вызову полицию!

— Совершеннолетний сын, — Збышек, перехватившись поудобнее, встряхнул отца как тряпичную куклу. — Совершеннолетний сын, а вы, уважаемый, в чужой двор вломились. Сейчас Я вызову полицию!

Ошеломленный этой перспективой, отец действительно затих. Пропитанный алкоголем мозг с трудом обрабатывал информацию, но угроза все же сработала.

— Это мой сын, — уже не так уверенно повторил он. — Не лезьте в семейные дела.

— Это не семейные дела. Это проникновение на частную территорию. И нападение на совершеннолетнего гражданина, который явно не рад вас видеть. А еще оскорбления, угрозы и наверняка тяжелая психологическая травма. Видите вон ту девушку? Это паненка Гурская, она была очень испугана вашим поведением. И если паненка Гурская захочет подать на вас в суд…