напротив его двери висела длинная бумажная лента, склеенная из альбомных листов. Поперек нее вилась надпись: «С днем рождения, Лесь!». Вокруг порхали лиловые птички, розовели цветы и взрывались хлопушки, выплевывая радужные конфетти.

Какой-то умник — и Лесь отлично знал, какой именно — прифигачил бумагу к стене скотчем. Прямо к свеженькой, еще не окаменевшей краске. Строительным, мать его, скотчем. За такое, по-хорошему, нужно было руки отрывать по локоть — но сегодня Лесю было плевать. Обдерется краска? Да и хрен с ней. Пускай обдирается.

Он подошел поближе, разглядывая щедрые мазки акварели, через которые просвечивали темные полосы контура. Рисовала Яська паршивенько, но вдохновенно — даже фитильки на хлопушках не поленилась выписать.

Шарики обнаружились на лестнице. Разноцветной гирляндой они вились по перилам и свисали с балясин. Выглядело действительно глупо. Ужасно глупо. Не восемнадцатилетие, а гребаный утренник в детском саду — но Лесь все равно поймал себя на том, что улыбается, как дурак.

— С днем рождения!

Хоровой вопль грянул так внезапно, что Лесь чуть не навернулся с лестницы. Внизу уже стояли Яська и Збышек, Збышек держал в руках темно-синий пластиковый сундучок, и Лесь сразу этот сундучок опознал. Набор инструментов от «Варекса». Тот самый, из магазина. Лесь тогда окаменел у витрины, завороженный хищным хирургическим блеском металла. Отвертки, трещотки, торцевые ключи, воротки… Стоила эта роскошь совершенно непозволительную сумму, поэтому Лесь даже не стал ничего говорить. Просто полюбовался и ушел. А Збышек, получается, заметил. И запомнил.

— С днем рождения, — повторил этот придурок, улыбаясь так радостно, словно не промотал туеву хучу денег.

— С днем рождения, — Яся, шагнув вперед, обняла Леся и поцеловала в щеку. На мгновение она прижалась покрепче, Лечь почувствовал сладковатый, ванильный запах кожи, тепло дыхания, одуряющую мягкость груди. Сердце ухнуло, прыгнуло в горло, а потом сразу обрушилось вниз, в пах. От конфуза спас умница Збышек, вовремя облапивший Леся с другой стороны и сунувший ему в руки сундучок. Внимание переключилось, и дурацкое возбуждение схлынуло, ушло водой в песок. Щелкнув замками, Лесь откинул крышку и начал вытаскивать инструменты, примеряя их к руке.

Потом был завтрак, кофе у раскрытого окна и дурацкая суета вокруг стола — который обязан был стать невероятно праздничным. Лесь упирался, взывал к совести и здравому смыслу. Зачем, ну зачем тратить силы на ерунду, которая даже до вечера не доживет? Какая разница, где есть? Главное, чтобы еда была! Но Яська уже настроилась причинять счастье, поэтому стол накрыли выстиранной, наглаженной скатертью, в центре водрузили молочный кувшин, в котором опалово мерцали шапки пионов, перевитые бледно-лиловыми звездами клематиса.

— В саду хоть что-нибудь осталось? Или полностью обнесли? — Лесь с сожалением посмотрел на букет. Яська так возилась с этими гребаными клумбами, столько сил в них вбухала. Ну нахрена было все обрывать?

— На кустах еще море бутонов. Через пару дней опять в цветах будут, — Яська, коротко чмокнув Леся в щеку, устремилась на кухню. Там что-то завлекательно пахло, но что именно, Лесь понять не мог. А спрашивать не стал. Потому что если сюрприз — значит, сюрприз.

Пока Яська возилась на кухне, Збышек извлек из серванта стопку разномастных тарелок. Лесь попытался их расставить, но был безжалостно изгнан прочь.

Потому что в собственный день рождения работать нельзя. Нужно исключительно развлекаться. На вопрос, как именно должен развлекаться Лесь в разоренном ремонтом доме, Збышек ответить не смог — но тарелки все равно не отдал.

Смирившись со своей участью, Лесь включил было телевизор, но ничего хорошего там не показывали. По радио крутили какую-то унылую блюзовую муру, читать не хотелось — и Лесь, прихватив новенькие инструменты, свалил в гараж.

Чем хороши старые машины — в них всегда найдется что починить.

Когда Яська, высунувшись из окна, прокричала: «Обед готов», Лесь уже перемазался в масле, вспотел и покрылся коркой из пыли.

— Черт, — он метнулся к старому, засиженному мухами зеркалу. Оттуда на Леся смотрела жуткая рожа в черных боевых разводах. — Черт! Яська, я быстро! Пять минут на душ, не больше!

Швырнув спецовку на верстак, он метнулся к выходу. И застыл соляным столбом, бессильно уронив руки.

По дорожке неспешно шел отец.

Дерьмо. Гребаное блядское дерьмо. День рождения всегда заканчивается какой-то сранью. Глупо было думать иначе.

— Значит, вот так вот… — медленно, с глубокой обидой протянул отец. Лесь еще не слышал запаха, но просто по звучанию голоса мог сказать, сколько тот выпил. Грамм триста, не больше. Достаточно, чтобы взбодриться перед серьезным разговором, но недостаточно, чтобы расплыться в кашу.

— Да. Вот так.

До Леся наконец-то долетел выхлоп — тяжелый, душный, как наброшенная на лицо грязная тряпка. Привычный страх накатил волной, сшиб и потащил — а потом схлынул. И на смену ему пришла такая же привычная ярость. Сжав кулаки, Лесь шагнул вперед.

— Ну? Зачем приехал?

— Что значит — зачем? Родного сына хотел повидать, — по лицу отца растеклась глумливая злая улыбка. — Ты же не звонишь, не пишешь. Оно, конечно, понятно. Зачем нужен отец, когда друзья-приятели одевают и кормят?

— Много ты меня одевал и кормил! Да я с двенадцати лет соседям огороды за деньги перекапывал!

— А ты, значит, хотел задарма все получать? Чтобы на подносе золотом приносили? Скажи спасибо, что я к труду тебя приучал. Мужиком растил, а не тряпкой, — гордо выпятил подбородок отец. И тут же снова расплылся в ухмылочке. — Растил, растил… да не вырастил. Я-то думал, ты после школы в мастерскую устроишься. Будешь деньги зарабатывать. Вернешь свой сыновий долг. А ты, значит, приятелей себе богатеньких нашел. Таких, чтобы обеспечивали. Молодец, умеешь в жизни устроиться.

— Никто меня не обеспечивает! — Лесь сам не понимал, за каким дьяволом он оправдывается. Слова ничего не изменят. Никогда не меняли. Но остановиться не мог. — Я не дармоед! И я устроился в гребаную мастерскую! Вкалываю с утра до вечера, нормально зарабатываю, я никому ничего не должен!

— Вот! Вот она, благодарность! От любящего и почтительного сына, — скривил узкие губы отец. — Я тебя растил, жопу тебе грязную вытирал… Крутился как проклятый — из дома на работу, с работы в дом. Ни поспать, ни пожрать, ни посрать. Пока другие мужики по вечерам отдыхали, я с тобой буковки в прописи вырисовывал! И вот. Дождался благодарности.

Стыд хлестнул Леся, мгновенный и жгучий, как удар ремнем. Потому что отец действительно помогал с прописями. Приходил с работы, усталый и грязный, торопливо ел — и подсаживался к столу. Объяснял, показывал, помогал. Лесь помнил ощущение большой ладони на своей руке — отец медленно, вдумчиво выводил