— Так у него и учился. Знаешь, как он мне мозг выносил? У него же опыт тысячелетний и зачетная бражка. Как налакается, так и лезет с умными изречениями.

— Тебя послушать, так боги только и делают, что бухают.

— А они что, не люди, что ль? Ничто человеческое им не чуждо. Да и скучно постоянно вершить судьбы мира. А тут выпил, вызвал с десяток валькирий из Вальхаллы и смотришь, как они танцуют.

— А я думал, это Девы Битв.

— И это тоже. Но опять же — все время махать мечом и таскать души умерших утомляет. А они… дамы. Им тоже хочется любви и ласки. И тела у них, знаешь, какие подтянутые? А страсти сколько… У-у-у-у, огонь девки! Но пока хотя бы архимагом на стадии Возвышения не станешь, не советую. Сотрут все начисто, а после и прирезать могут, если останутся неудовлетворенными.

— Тогда воздержусь. У меня артефактов не хватит, чтобы все восстановить.

— Артефакты, пфе, — скривился он. — В вашем отсталом мире они одноразовые. Вот же хрень.

— Что значит хрень? Они бывают другие? — удивился я.

— Конечно бывают. Ведь даже если ты не видишь суслика, это не значит, что его там нет. Одноразовые — это самая дешёвка. Низший, так сказать, уровень.

— У нас других и не бывает.

— Я же и говорю, примитивный мир. Вот, смотри, — у него в руках возникла ветка.

— И?

— Что «и»? Не узнаешь сильномогучую вещь? Да в ней магии больше, чем во всем вашем мире! Помню, одна дама вот точно такой же, но другой давала по мордам демону. Зубы и кровища так и летели в разные стороны! А потом она ее посадила, и из нее вырос дуб, вокруг которого ходил кот.

— Зачем ходил?

— Зазывалой подрабатывал. Из дуба того гостиницу сделали. Для антуражу цепь золотую на входе повесили. А кот народу сказки рассказывал, да заманивал всякими винами заморскими и русалками распутными.

— Зачетное место, — вдохновился я.

— А ты думал! Как-нибудь свожу тебя туда на экскурсию. Ну что, готов к боли?

— Не готов, но у меня есть один вопрос. Личный.

— Спрашивай. Все умею, все могу. Я ведь добрый Э-ЭХ и это мое э-эхо, — заржал он какой-то своей шутке.

Я вообще понял, что с юмором у него не того. Правда, говорить об этом опасался — фиг его знает, что там у двинутых богов на уме.

— Можно вернуться назад во времени? Ну, лет на пятьсот. С хвостиком.

— А большой хвостик?

— Плюс-минус пара лет. Мне важен сам факт.

— Ну, на год можно, — задумался он. — Даже на два. Но чтобы прям на пятьсот… Это ж надо реку времени переплыть вспять.

— Поясни.

— Ну, представь себе огромный водопад, высотой в сотни километров. Ты маленькая щепка — без магии, сломанная, тонкая, беспомощная, отданная на потеху течению. И вот тебе надо подняться по этому водопаду на самый верх. Шанс, что получится, ниже арифметической погрешности.

— То есть, совсем нельзя?

— Знаешь… За долгое время путешествия по мирам я повидал всякого. И часто мне говорили, что так не бывает, что это невозможно. Но я брал и делал. И видел, как подобное делали смертные. Редчайшие представители, крупные алмазы среди общей серой массы. У них была цель, и они шли к ней. Могли и не дойти, но, по крайней мере, они сделали все, чтобы добиться ее. Такие души на вес золота, и им рады в любом пантеоне.

Так что если чего-то решил — действуй или сдохни в процессе. Не останавливайся, не оглядывайся, не слушай мнение других. Они не знают того, что знаешь ты. И тогда, быть может, у тебя и появится шанс. Не знаю, зачем это тебе, но, надеюсь, у тебя получится. И нет, я не смогу тебе помочь, даже если бы захотел. Невозможное ты должен сделать сам, без постороннего вмешательства. И тогда вселенная, видя твои усилия, может и сжалиться над тобой.

— Я понял тебя. Спасибо за совет. А теперь я готов. Погнали, чего кота за яйца тянуть.

— Уважуха тебе, бро. Прям горжусь тобой. Ты правильный пацан, и за это я кое-что сделаю для тебя, кроме того, что уже обещал. А теперь — па-а….ехали!

Опять я моргнул, но если честно, то лучше бы не моргал.

Представьте, что в кишащий, бурлящий котлован, где бурлит месиво из ваших внутренностей в предсмертных спазмах, опускается безупречно стерильный, сияющий холодным светом скальпель размером с небоскреб. Вот было похоже на это.

Боль не исчезла. Она умножилась. Но изменила свою природу. К дикой, хаотичной агонии распада добавилась строгая, неумолимая, архитектурная боль созидания. Нет, не так. Не созидания. Пересборки.

Сначала — стабилизация. Я почувствовал, как ледяные щупальца чужого присутствия проникли в каждый уголок, в каждую клетку того месива, что от меня осталось. Они заморозили процесс распада. Не остановили боль. Они законсервировали хаос. Кровь перестала растекаться. Клочья тканей замерли на месте, как желе. Мое разорванное сердце было схвачено в ледяной, но бережный кулак, восстановлено и заставлено чьей-то непреклонной волей биться. Раз. Еще раз. Медленно, механически, как насос на аварийном питании. Это была еще не жизнь. Лишь приостановленная смерть.

А потом началось самое чудовищное.

Я почувствовал, как внутри меня начинают ползти миллиарды невидимых нитей, холодных, как космос, и острых, как бритва. Они пробирались сквозь кровавую кашу, находили обрывки сосудов, концы нервов, клочья мышц. И начинали их стягивать. Не как швы. Как живую, растущую паутину. Это было похоже на то, как если бы тело было ковром, изрезанным в клочья, а теперь каждый клочок тянули назад, к соседнему, сшивая в единое полотно не нитями, а самой тканью пространства.

Боль была запредельной. Каждое такое «сшивание» отдавалось в том, что осталось от моего сознания, ослепительной молнией. Я метался в клетке собственного черепа, пытаясь сбежать, отключиться, умереть по-настоящему. Но присутствие не отпускало. Оно удерживало меня здесь, в самом эпицентре пытки, заставляя ощущать каждый микроскопический акт реконструкции.

Печень. Я чувствовал, как ее разорванные доли, плавающие в крови, будто притягиваются магнитом. Как края ран смыкаются без шрамов, клетки делятся с невероятной, раковой скоростью, но под строжайшим контролем. Как протоки и сосуды протягиваются сквозь новую ткань, как корни.

Легкие. Их лопнувшие альвеолы надувались заново, как микроскопические шарики. Ребра, выломанные ударной волной, вытягивались из плоти, очищались от крови и стыковались друг с другом с тихим, внутренним щелчком, который отдавался в позвоночнике скрежетом.

Кишечник… Боже, кишечник! Чудовищный лабиринт из рваной плоти, который теперь расправляли, как спутанный шланг, и