сшивали воедино, метр за метром. Это было самое унизительное, самое животное ощущение.

И сквозь всю эту боль, этот хаос ремонта, я начал чувствовать нечто иное. Присутствие работало не только с плотью. Его холодные щупальца проникали глубже. Туда, где у магов пролегают эфирные каналы — невидимые пути для внутренней силы.

Они у меня были, конечно. Заурядные, довольно узкие, как проселочные дороги. Теперь же по ним проходил ледник.

Он не чинил их. Взрывал и перестраивал. Старые, хлипкие каналы лопались под напором его силы, а на их месте возникали новые. Широкие, как автострады, выстланные не моим, а его сияющим, иным веществом. Это было похоже на то, как если бы тебе в спинной мозг влили расплавленный металл. Боль от трансформации души была тоньше, острее, страшнее физической. Я чувствовал, как меняется сама моя суть, как в нее вплетается чужеродная, нечеловеческая мощь.

А в самом центре, там, где у магов находится магический источник — тусклое, мерцающее пламя воли — теперь разгоралось Солнце. Холодное, безжизненное, но невероятно мощное.

Присутствие не просто подпитывало мое пламя. Оно заменяло его своим реактором. И каждую секунду эта новая сила грозила разорвать мое, еще не восстановленное до конца, тело изнутри. Я был глиняным горшком, в который наливали жидкий титан.

И тут открылся второй фронт боли. Боль удержания…

Глава 3

Глава 3

Тело, это жалкое, перестраиваемое тело, не могло вместить в себя бога. Оно трещало по швам. Кости, только что сросшиеся, стонали под давлением. Мышцы, наращенные заново, дребезжали, как струны, натянутые до предела. Кожа горела изнутри, пытаясь сдержать этот невыносимый свет.

Присутствие тратило колоссальные усилия не только на восстановление, но и на то, чтобы сжать само себя, уменьшиться, заключить свою бесконечность в хрупкую оболочку из плоти и костей. И каждое такое «сжатие» отзывалось во мне новой волной экзистенциальной, раздавливающей боли. Меня не просто чинили. Меня использовали как бандаж для целой вселенной.

Временами я сходил с ума. То, что я называл «собой», рассыпалось под этим напором. Оставались лишь базовые инстинкты. Инстинкт выживания, загнанный в угол и обезумевший от ужаса. Инстинкт самосохранения, который кричал, что лучше смерть, чем это. И одна-единственная, навязчивая, спасительная цель, за которую я цеплялся, как утопающий за соломинку: НЕ СОЙТИ С УМА ОТ БОЛИ.

Это стало моей мантрой. Моей единственной мыслью. Я не думал о том, кто я, где я, что случилось. Я лишь создавал внутри себя некий психический кокон, стену из последних ошметков воли, которая только и повторяла: выдержи, выдержи, не сойди с ума, выдержи, выдержи…

Я не знал, что происходит снаружи. Для меня не существовало ни «Золотой Пчелы», ни Анны, ни врага. Существовала только эта внутренняя вселенная агонии и холодного, методичного созидания.

Время потеряло смысл. Это могло длиться секунду или сто лет. Постепенно, микрон за микроном, внутренний ландшафт ужаса начал меняться. Хаотичная боль начала обретать структуру. Вместо месива стали прощупываться отдельные органы. Вместо огненного хаоса в эфирных каналах чувствовался мощный, но контролируемый поток. Ледяное солнце в груди перестало слепить внутренним сиянием, его свет стал ровным, пусть и невыносимо ярким для моего существа.

Реконструкция подходила к концу. Но присутствие не уходило. Он… осматривал свою работу. Его холодное внимание скользило по обновленным системам, проверяя соединения, плотность тканей, пропускную способность каналов. Я чувствовал, как оно усиливает кости, вплетая в них нити своей силы. Как оно уплотняет мышцы, делая их нечеловечески выносливыми. Как оно перекраивает нервную систему, чтобы она могла хоть как-то выносить соседство с богом внутри.

И наконец, когда последний «шов» был наложен, когда тело было не просто восстановлено, а перестроено, усилено и превращено в сосуд, готовый — едва-едва — вмещать в себя эту силу, присутствие совершило последнее действие. Перезапуск всего организма.

Боль не исчезла. Она отступила, превратившись из всепоглощающего океана в фоновый гул. Глухой, ноющий, несмолкающий рев перерожденной плоти и переписанной души. Но это была уже терпимая боль. Граница, за которой я не сходил с ума.

Я лежал в темноте. Не внешней. Внутренней. Прислушиваясь к новому себе. К тихому, мощному гулу в груди. К железной прочности костей. К широким, как магистрали, каналам, по которым теперь циркулировала моя сила.

Я был жив. Я был цел. Я стал намного сильней. И я совершенно не представлял, что буду с этим делать.

Боли нет. Тело будто парит. А что внутри? Да фиг его знает — я ж не рентген, чтобы посмотреть. Но, кажется, все работает нормально.

— Конечно, нормально. Я же поработал, — раздался голос в голове. — Теперь у тебя появятся волосы в интересных местах и начнешь думать о девочках. Все, я ушел.

М-да, голос в голове — это первый признак шизофрении. И главный симптом, когда с тобой начинает говорить бог.

— Эй, я не шизофрения! Больше так не говори, а то обижусь. И, кстати, забыл сказать — как только встретишь этого вредного старикашку, сразу зови меня. Пароль — У вас есть подарки на новый год? Отзыв — подарки еще не завезли. Заходите завтра.

— Глупость какая-то.

— Сам ты глупость!!! О магии слова когда-нибудь слышал? Ведь это не просто набор звуков, а целая информационная вселенная. Вот она и предстала перед тобой во всей красе. Так что не выделывайся и запоминай. Ах да, каналы я тебе сделал новые — прежние мусор, с которым стыдно даже во двор выйти. Кости еще укрепил, кровоснабжение некоторых органов улучшил. Ну, и всякое там еще по мелочи. Не благодари. Или благодари. Я довольно тщеславен и люблю, когда меня поминают всуе. Теперь точно ушел. До связи.

Ага, вот теперь чувствую, что его нет. Хорошо это или плохо, буду разбираться потом. А сейчас надо открыть глаза и надеяться, что я у своих, а не где-то в пыльном подвале лежу, связанный и обездоленный.

Мысль у меня редко расходилась с действием, поэтому я резко открыл глаза, зажмурился от яркого света, чихнул и пришел в себя.

Так — нигде не болен и местами даже бодр. Кажется, у меня в крови сейчас гуляет столько гормонов, что могу и на Болконскую позариться. Стояком можно стены ломать и балки гнуть. Но берем себя в руки — нет, не в том смысле, что вы, извращенцы, подумали! — и прикидываем расклад.

Постель — вижу, что моя. Ну, та, что в Тамбове. Значит, меня никуда не увезли — это уже хорошо. За дверью слышатся голоса и, кажется, они ругаются. Но так,