помятая тетрадь в крупную клетку. В столбик выписаны имена, на глаза попадается запись «Миша, от Жени», рядом какие-то пометки, но почерк неразборчивый, не успеваю прочитать, что там про меня еще написано.

Оглядывает меня оценивающим взглядом, едва заметно кивает и ведет к дальнему вагону.

– Уголь, крайний вагон, до шести утра освободить, – монотонно бубнит под нос. – Рукавицы есть?

Не сразу вылавливаю в его бубнеже вопрос. Тесть перед выходом сунул мне пару перчаток, надеюсь, сойдут, не сотру к утру ладони в мозоли.

– Сизый, опять филонишь?

На крик Иваныча тут же испуганно реагирует мужик, прикорнувший на бревне. Подскакивает, опирается на лопату, подтягивает треники. Рядом с ним в боевой готовности паренек моложе меня.

– Иваныч! – протянул Сизый в ответ. – Лопата расшаталась, заменить бы.

– Я тебе заменю! Трубы у тебя расшатались, залить небось хочешь.

– Ну, дай ты хоть пять минут, – он переходит на более просящий тон. – Молодежь вон пока сама поработает. Да, молодежь? – обращается ко мне.

– Да не вопрос. – Пожимаю плечами. – Если и оплата моя будет. – Сколько здесь? – адресую вопрос к главному.

– Семьдесят тонн. – Иваныч делает шаг к фонарю, подносит бумажку к носу. – Да, семьдесят. Девяносто рублей за вагон. Делим все поровну. То есть на троих.

Окидываю взглядом кучу угля. Да, дел здесь до утра хватит. Часть высыпалась на землю, когда открывали задвижки.

– А вот это по справедливости! – "Треники" радостно трет грязные ладони.

Мы втроем забираемся в вагон, но он тут же соскакивает назад.

– Перекурим, мужики, а потом уже за дело.

Иваныч вмиг оказывается рядом, ему хватает одного взгляда, чтобы сизые треники оказались в вагоне и схватились за лопату.

Погружаюсь в монотонную работу, все мысли о детях. Через неделю сентябрь, а на мне два школьника. Причем одну из них надо собрать с нуля. Возможно, к осени-зиме надо будет всем одежду обновлять. Да какой там "возможно". Дети же. Вещи на них горят, лучше сразу запланировать траты на обновки.

К нам в вагон заглядывает парень. Молодой, грязный, но смотрит с надеждой.

– Мужики, на остаток за червонец возьмете?

Смотрю на паренька, что с нами в "угольной" бригаде – тот уже еле ворочает лопатой, «Треники» ушел на очередной перекур. Остается еще с четверть вагона. Один с я таким объемом не справлюсь.

– Запрыгивай. – Киваю ему.

Добиваем вагон уже к половине пятого. Когда последняя лопата угля летит в воронку, все четверо стоим как вареные. Руки трясутся, спина как камень.

– Делю по справедливости, – четко обозначает Петр Иваныч, внимательно осматривая вагон.

Пареньку, что присоединился к нам последним, досталась десятка, как и было договорено. Сизый попытался возразить, но мы втроем его быстро осадили.

Молодому, Сизому и мне по четвертаку. Оставалась «неосвоенная» пятерка, к которой Сизый уже протянул свою руку.

– Если по справедливости, то ее надо бы Мишке отдать, – задумчиво произносит Иваныч. – Работал он активнее всех. Но вы ж перецапаетесь потом. Поэтому поделим по-братски, каждому по рублю.

Двадцать шесть рублей – неплохой приработок. Вспомнил магазинные полки и ценники – эдак мы и с неделю протянем, пока на постоянную работу не устроюсь.

– Приходи еще, сработаемся. – Петр Иваныч протягивает руку, крепко жмет мою ладонь. – Работящие парни нам нужны. Завтра ничего нет в планах, а вот в понедельник муку подвезут.

– Спасибо, посмотрю, – отвечаю уклончиво.

– Деньги не нужны что ль? – Смотрит недоверчиво. – Семью заведешь, начнешь бегать, только не факт, что успеешь. Тут постоянников много, сегодня, считай, повезло, что Егорыч уехал, а так развернулся бы и потопал домой.

В нем говорила задетая гордость работяги, который уважает свой труд и оскорбляется, когда другие не согласны разделить с ним его ценность.

– Наоборот нужны, очень нужны. И семья у меня есть. Только я хотел бы постоянную работу найти. Вот в понедельник этим и займусь.

– А до этого филонил, что ль? – Петр Иваныч прищуривает левый глаз.

– На вахте был.

– А, ну это дело-то другое! – Одобрительно кивает. – На завод иди, там всегда место найдется. А ко мне в субботу заглядывай. Часам к одиннадцати. Буду держать для тебя место.

Благодарю его и прощаюсь.

– Только смотри, я один раз шанс даю. Подведешь, пойдешь дворы по утрам мести.

Он улыбается своей шутке. А по мне так – дворы, да и ладно. Пусть будут. Мне никакая работа не страшна.

Пять утра, город освещают первые лучи солнца. Иду медленным шагом, мышцы тянет, но усталость эта приятная, в кармане узкие советские рубли, впереди неизвестность, но на душе приятно и спокойно.

Пожалуй, впервые за время моей новой жизни я ощущаю спокойствие, умиротворение и каплю уверенности, что все будет хорошо.

Дом тестев встречает меня тишиной. Берусь за калитку, но не открываю, застываю на месте. Меня пронзает мысль о том, что в этом городе, на другом его конце, сплю… я.

Мне сейчас восемь, родители живы, мне тоже через неделю в школу, я в предвкушении.

А что, если…?

Хочу ли я видеть себя? Встретиться с родителями, обнять еще раз маму, сказать отцу, что ту пачку сигарет стащил не я, а его младший брат. Заставить маму обратиться к врачу сразу, как первый раз кольнет сердце, а не откладывать визит до последнего. Отговорить деда ехать на рыбалку, на которой у него уведут лодку. Убедить всю родню, чтобы копили иностранную валюту, любыми способами и столько, сколько будет получаться.

Только вот… Что это даст?

Их ли это будет жизнь?

Да, было непросто, местами тяжело, но – это их жизнь. Людей, которые для меня ее уже прожили.

А моя реальность теперь сопит дружно на широкой бабушкиной кровати и ждет, когда к ним вернется мама.

Опускаюсь на лавку, не могу решить, заходить или нет. Забыл спросить у тещи, будет ли для меня место переночевать и куда вообще ложиться. И она ничего не сказала.

В голову приходит шикарная идея для субботнего обеда, вот только надо где-то пару часов перекантоваться.

Что ж, у меня есть такое место. Не бомж, в конце концов.

Поднимаюсь и спешу в нашу квартиру. Теперь иду быстрым шагом. Отдохну немного с удобствами, а потом устрою своим сюрприз.

Двухэтажный дом спит, пробираюсь по коридору, почти наощупь