моего согласия – хватает под руку и тянет на кухню. – Ой, что это? – Показывает на край рубашки. – Порвал?

– Ого, даже не заметил.

– Ты дрался? – Ее глазки округляются, лицо вытягивается, румянец сходит.

– По ходу, зацепился, пока вагоны разгружал.

– Точно? – Смотрит недоверчиво. – Просто…

Она не договаривает. Выглядывает в коридор, возвращается, наклоняется ко мне и шепчет в ухо, почти касаясь меня губами.

– Генка ушел.

– А почему шепотом? – так же едва слышно отвечаю.

– Сама не знаю… – Зина садится рядом, подпирает голову рукой и задумчиво возит вилкой по сковороде. – Вроде, брат, но… Он появляется так внезапно. И никогда не знаешь, на сколько. И какие проблемы притащит за собой в этот раз. Все нервы вытрепал… – Она тяжело вздыхает, на лице печаль уставшей от жизни женщины, а не девушки, у которой вся жизнь еще впереди.

– Он не покажется. – Стараюсь придать своему голосу убедительный тон. – По крайней мере, в ближайшее время.

Она смотрит сначала удивленно, потом с надеждой, опускает взгляд и вскрикивает так, будто увидела во мне дыру или рану.

– Точно, не они?

– Нет. – Улыбаюсь для убедительности.

Она тянется руками к верхней пуговице, хватается за нее, но тут же одергивает руки и заливается краской.

– Переоденься, зашью, – бормочет, прячась за чашку чая.

Меняю рубашку на похожую. Зашить, в принципе, и сам могу, но Зина настаивает, и пока я доедаю завтрак, быстро орудует иголкой и ниткой.

– Зин, зачем я тебе?

– Что? – Вздрагивает, быстро отворачивается. Успеваю заметить ее неловкость.

– Извини, что я так напрямую.

– Ты голодный же был. Ну и вообще. Рубашка вот…

Мой вопрос вырвался неожиданно, в нем вся сложность моего положения, непонятные пятна Мишкиной истории, страх перед будущим, а еще усталость, накопившаяся за эти выходные. Вроде, три дня прошло, а ощущение, будто они тянулись полжизни.

Теперь надо как-то выкрутиться, не дать лишних надежд и девчонку не обидеть. Я ощущаю от нее интерес, но что я могу дать взамен? Пятерых по лавкам и себя с непонятными перспективами.

– Думаешь, она вернется? – В голосе Зины сквозит боль и отчаяние.

– Да кто ж ее знает…

Зина кладет последний стежок, обрезает нитку ножом, кладет рубашку мне на колени и молча принимается убирать и мыть посуду.

На меня она больше не смотрит.

Прежде чем идти на рынок, нахожу на стене у комнаты синюю куртку, проверяю карманы. Во внутреннем лежит ключ на длинном затертом шнурке. Сую его в джинсы. Не хотелось бы устраивать из своего жилища проходной двор.

Заменю замок, выдам один экземпляр Зине, она, вроде, единственная в нашей коммуналке, кому можно доверять. Пусть у нее будет убежище на случай внезапного возвращения братца.

***

К покупке мяса я всегда подходил очень ответственно. Всегда считал, что восемьдесят процентов вкусного шашлыка зависит именно от правильно выбранного мяса.

Рынок нахожу сразу же, помню его с моего детства. Отец будил меня рано, и я сразу же вскакивал. Это в школу не поднимешься в семь утра, а в выходной на рынок в шесть встать – да легко. Мы плотно завтракали, собирали авоськи и торопливо шли через сонный город. "На обратном пути прогуляемся", – говорил обычно отец. Он же и научил меня правильно выбирать товар и не попасться на уловки торгашей.

– Эй, парень! – призывно кричит мужик возле ящиков с помидорами. – Посмотри, какие красавцы! Два часа назад в наш город приехали.

– И откуда же? – Овощи мне не нужны, надеюсь, к обеду у тещи на грядках что-нибудь на салат поспеет. Но разговор поддержать интересно. Чем больше общаюсь с "местными", тем живее и "настоящее" ощущаю себя.

– Азербайджанские, понимаешь, да? Вкус – ум отъешь! Тебе сколько?

Он хватает пластиковую миску и начинает накидывать помидоры.

– Нисколько, спасибо. – Делаю шаг в сторону, но мужик ловко перескакивает через ящик и хватает меня за рукав рубашки.

– Чего это ты заднюю даешь? У нас так не принято. Заказал помидоры, так бери.

– Руки! – Я не повышаю тон, но смотрю на него так убедительно, что он отпускает меня и возвращается за свой импровизированный прилавок.

– Сами не знают, чего хотят… – ворчит себе под нос, бросая на меня обиженные взгляды.

Вот и пообщались, как говорится. Хватит с меня прогулок на сегодня, ищу то самое мясо, и домой. Нужный отдел нахожу по запаху, сырому, тяжелому.

– Сынок! – Из-за прилавка с кусками свинины мне машет крупная женщина в засаленном халате, который когда-то был белым.

Мать? Не могу вспомнить эту женщину на фотографиях, которые нашел в серванте.

– Мяско берем. Какой тебе кусочек отрезать? – Она деловито поправляет колпак и демонстрирует мне ряд золотых зубов.

Фух, пронесло. Надо поскорее выяснить про родню, "познакомиться" и не шарахаться по городу от людей, опасаясь в каждом не признать родственника.

– Два кило вышло. Четыре с половиной с тебя.

– Не спешите, мадам. – На слове "мадам" она таращится и еще раз поправляет колпак. – Мясо у вас явно мытое и до двух килограмм здесь грамм двести-триста не хватает.

– Где ж оно мытое? – С возмущением торгаша, которого уличили в подлоге, в котором он признаваться не хочет, она идет в наступление. – Бери, говорю, самый лучший кусок на рынке ему предлагаю, а он морду воротит! Тебя мамка за мясом отправила? Так вот, лучше не найдешь, так ей и передай! – Она резко перегибается через прилавок, пытается ухватить меня за руку, но я делаю шаг назад. – Двадцать копеек скину, так уж и быть, – шепчет быстро. – Только по-тихому деньги передавай.

– Спасибо, уважаемая, и до свидания.

Перехожу к следующему прилавку – опять блестящее мясо, а, следовательно, мытое и несвежее.

– Михаил? – раздается за спиной удивленный голос. – Не ожидала тебя здесь увидеть в такое время.

Оборачиваюсь – позади стоит женщина лет пятидесяти, осматривает меня взглядом строгой учительницы, будто вызвала к доске, а я ничего не могу ответить. Вид у нее тоже как у училки: темно-русые волосы убраны на затылке, коричневый пиджак, под ним белая блузка, длинная юбка, вся она строгая, подтянутая.

А вот лицо у нее знакомое. Вглядываюсь в черты – ба… Подобные я видел в зеркале. Вот теперь я,