class="p1">Петро и ближники его оказались в меньшинстве – но запорожец так просто не сдался:

– Ну и пусть, ну и пойдем! Порох разделим…

– Никто порох делить не будет.

Не сразу Прохор встал между спорщиками, сперва послушал грызню казаков. Но когда встал, заговорил вроде негромко, но зычно – так, что поутихшие спорщики невольно вняли его словам.

– И расходиться нам глупо. Прежде всего потому, что сухого пороха кот наплакал. Да кроме того, крымская орда сейчас вся в Поднепровье – пойдем на Сечь, так вскоре уже попадемся на глаза татарскому дозору. Тогда налетят поганые такой силой, что не отобьемся. И хорошо, если сразу сгинем в бою… а ежели вновь полон?

Осекся Петро, уже готовящийся сказать что-то супротив есаула. В глазах его плеснулся дикий, животный ужас, и одновременно с тем заголосили бабы и детки, только-только вызволенные из неволи. Их тягучий, протяжный вой поумерил пыл черкасов, и тогда Григорьев подвел спору окончательную черту:

– Пойдем в Черкасск все вместе, у нас каждый казак на счету. За всех, кого мы вызволили в Крыму иль на турецкой галере, пролита кровь донцов – так что и первое слово теперь за нами. А зимой, стало быть, вернетесь вы на Сечь – татары-то редко зимой в набег ходят.

Петро поджал губы, но спорить не стал, лишь кратко вымолвил:

– Любо.

Есаул согласно кивнул головой, как равному кивнул, ответив искренне, с душой:

– Спаси тебя Господь за светлую голову!

После чего, не дав спорщикам разойтись, быстро добавил:

– Ну, а коли всем миром идем в Черкасск, потребно также выбрать на круге походного атамана. Кто кого предложит?

Первым закричал Митрофан:

– И предлагать нечего! Ты есаул, характерник, во тьме сквозь шторм вывел нас к берегу, обогнув скалы. А уж при свете солнца да по суше к Черкасску точно проведешь! Тебе, Прохор, и быть атаманом!

– Любо! Прохора в атаманы!

– Любо!!!

Семён кричал вместе со всеми. И клич большинства донцов да примкнувших к ним черкасов заглушил робкие попытки отдельных ватаг выкрикнуть имя своего головы. Тогда чуть даже повеселевший с лица Григорьев вскинул руку, призывая казаков смолкнуть, после чего заговорил:

– Стало быть, так, братья. Еды осталось у нас немного, оружия и пороха также. Значит, весь запас солонины да рыбы делим так – казакам единую долю, полоняникам половинную, включая и долю на детей. Идти нам примерно седьмицу, а значит, все, что получите, разделите на семь частей равных. И не смейте есть больше одной седьмой доли в день! Голодными вы быстро выбьетесь из сил, а тащить ослабших на плечах мы не сможем, и так раненые будут, коли с татарвой повстречаемся!

Кто-то из баб-полонянок попыталась было разинуть рот, чтобы возмутиться половинной долей – но на нее тотчас зашипели свои. У кого ум есть, те понимают, что казакам не только с полоном шагать бок о бок, но и защищать недавних невольников до самого Черкасска.

– Оружие также разделим. Кремнёвые пищали лучшим стрелкам, им же пороха хотя бы на двенадцать зарядцев. Остальные берут в руки уцелевшие сабельки иль перья свейские, ими сподручней отбиваться от конных в ближнем бою.

И это предложение не вызвало никаких вопросов. Однако после следующего казаки загудели со всех сторон.

– Уцелевший дуван оставляем здесь! Злато иль серебро, иль каменья, что захватили, их все одно немного, отдадим в жертву на строительство собора в Черкасске.

– Нет! Наша доля!

– Дуван обещали разделить!

Впрочем, закричали вслух лишь самые жадные да глупые, и на сей раз Прохор рявкнул так зычно, что недовольные тотчас затихли:

– Вы что кричите, дурни?! Забыли, Кто вас спас этой ночью, в шторм? Кому мы жизнью и спасением своим обязаны, забыли? Так я напомню! Своей рукой напомню!

Григорьев для наглядности вскинул увесистый кулак, чтобы все его разглядели, после чего уже спокойнее подвел черту:

– Кому хабар дороже жизни и свободы, те могут остаться здесь, на бережку, дожидаясь татар. А я, атаман походный, своим казакам не дозволю терять силы под весом рухляди басурманской да всякого барахла!

Глава 22

Казаки и отбитый у татар ясырь второй день шли полуночным берегом Сурожского моря. Или, как его еще теперь называют, Азовского. Слева степь, иногда небольшие лесные участки, солончаки, справа же кажущаяся бескрайней водная гладь с желтоватого цвета водой. По сравнению с Крымом, солнце жарило не так страшно – то ли сказывалась близость моря, то ли осень начала входить в силу даже здесь, на полуденной стороне.

В любом случае Семён был страшно рад тому, что солнце не изжигало русичей, а лишь мягко согревало.

Несмотря на присутствие даже маленьких детей, казаки шли неплохо. Сказывалось как отсутствие лишнего хабара (прав, прав был атаман, что приказал его бросить!), так и значительных запасов снаряжения и провизии. Впрочем, последнее было довольно сомнительным удобством… Как бы то ни было, налегке казакам было проще брать на руки малых деток и идти с ними столько, сколько было возможно, чтобы не сбить шага. После менялись. Вот и теперь Семён, чья спина уже не разгибалась, а руки буквально онемели от носимой им тяжести, передал на деле-то легкую девчушку лет шести Митрофану, с улыбкой принявшему столь драгоценную ношу.

Большеглазая девочка с застенчивой, по-детски милой улыбкой пошла на ручки к чуть рыжеватому казаку. Она была одной из тех деток, кто выбивались из сил по дороге, но еще могли идти сами после отдыха на руках казаков. Иное дело трехлетки – идти-то могут, да что толку?! Все одно же за взрослыми им не поспеть, как бы ни старались.

– Мы когда прибудем в Черкасск, Алёнка, ты ко мне в гости обязательно приходи! У меня жену Еленой покрестили, а кличу я ее Алёной, как и тебя. Так моя Алёнка такие барсучки печет с нардеком, м-м-м… Пальчики оближешь!

Девочка от восторга аж захлопала в ладоши, радостно запищав:

– Хочу, хочу, хочу!

На что оступившийся и едва не рухнувший наземь Митрофан (Семён успел придержать родича) сдавленно охнул:

– Ты меня лучше обними, Алён, и назад не отклоняйся, так все же легче тебя нести.

Испуганная девочка крошечным бельчонком прижалась к груди казака, вызвав у обоих Орловых добродушные улыбки, после чего Семён воровато оглянулся в сторону ясыря.

Как там его беглянка?

«Беглянкой» молодой казак про себя величал спасенную им девушку, едва не «сбегшую» в открытое море. Дочь татарина и русской пленницы, она единственная из всех «тумок» пошла за мамой в возрасте невесты. Ведь до недавнего Соборного уложения на селе