могли отдать девочку замуж и в тринадцать лет. Правда, Соборное уложение запретило браки до пятнадцати, но все одно четырнадцать Олесиных весен считались на селе возрастом невесты, к коей уже можно посвататься.

И тем удивительнее, что Олеся не была продана татарами в гарем какого вельможи, что не стала женой-наложницей кого-то из крымчаков. Рослая даже для своего возраста, она практически догнала мать, а высокому Орлову достигала плеча. Гибкий стан девицы скрывали шаровары и татарская накидка – но копну длинных и черных, как смоль, волос, затянутых в две тугие косицы, спрятать было уже невозможно.

Но более всего Семёна зачаровало лицо девушки. Изящно изогнутые вразлет брови (словно крылья какой птицы!) и по-татарски раскосые карие глаза, но тут же чуть пухловатый славянский нос и также пухлые малиновые губы, коих не бывает у татарок. Или Орлов думает, что не бывает. В любом случае беглянка его, как кажется, вобрала в себя лучшее от обоих народов, и невольно притягивала взгляд молодого казака.

Вновь и вновь притягивала…

Впрочем, сам Семён оправдывал свое пристальное, не очень-то и скромное внимание тем, что переживал за спасенную им девушку. Но порой, оборачиваясь назад, он встречал и ее взгляд – внимательный, изучающий. А еще, как самому Орлову показалось, в глазах девушки промелькнул живой интерес к казаку. Беглянка, впрочем, тут же отводила очи, но… их взгляды однозначно скрещивались, пусть даже на краткое мгновение, и вели свой безмолвный разговор.

Отчего Семён, по совести сказать, совсем растерялся. Ведь дав свой обет и замыслив уйти на Дон, в вольные казаки, он ни мгновения не помышлял о женитьбе иль детях, хозяйстве! А ведь поди же, ранила Олеся его сердце, зачаровала своей красотой, снилась прошедшей ночью…

Что делать-то?!

Впрочем, что делать, Орлов как раз знал, сперва стоило дойти до Черкасска живыми, довести полон, не попасться в лапы татар. Пока донцы в походе, все еще действовал строгий запрет на связь с женщинами, и все без исключения полоняницы спали отдельно. Как, впрочем, и шли – в центре отряда окружающих их защитным кругом казаков.

Следовательно, никакой угрозы со стороны иных мужей его беглянке быть не могло – даже если кто и положил на нее глаз. Ну, а в Черкасске… А в Черкасске у Семёна ни кола, ни двора. Хорошо, если Митрофан позволит пожить у себя, перебедовать зиму. Хорош же будет жених – нищ и гол, как сокол.

С другой стороны, он же спас ее, отбил у моря. Разве это ничего не значит? Ладно, что о том думать. Пустит к себе Митрофан товарища на первое время, а уж к следующей весне поставит свой сруб Семён, там и посватается. Да и до того можно хотя бы сговориться.

Ну, а не захочет Олеська замуж за него идти иль ветрена окажется, приняв сватовство кого из казаков, ну так и что? Как там в поговорке – баба с воза, кобыле легче?

Семён грустно усмехнулся, отвернувшись от беглянки, бодро шедшей наравне с прочим ясырем. На краткое мгновение, правда, промелькнула глупая мысль – если Олеська подвернула бы ногу и не смогла идти, как было бы здорово нести ее на руках! Промелькнула и пропала: ну, шагов двести, может, даже триста, а то и все четыреста он ее пронесет. Ну а дальше-то что? Нет, пусть сама идет, будет на то Божья воля, заключит беглянку в объятья.

Да без всяких хитростей и уловок, а как законный муж!

Отвернувшись, Семён раздраженно поправил перевязь с единственным полным зарядцем да пулевым дробом на один выстрел. Сам тромблон Орлов также изловчился прикрепить к перевязи на рейтарский манер, благо, что дробовая пищаль его размерами весьма схожа с кавалерийским карабином. Иное дело казаки с кремнёвыми мушкетами, они несут свое оружие на плече. И как бы ни был кремнёвый мушкет легок, ноша на марше выходит совсем немалой. С другой стороны, стрельцы не участвуют в переноске детей, как, впрочем, и копейщики со шведскими перьями.

Прохор разрешил Орлову оставить при себе дробовую пищаль, но пороха и пуль выделил на единственный выстрел. Все одно ведь стрелять из тромблона накоротке, а если конные татары подберутся на столь близкое расстояние к казакам, то и пальнуть получится всего разок. Второй раз пищаль перезарядить не успеешь, придется рубиться.

Вот сабля у Семёна осталась, в отличие от кинжала, смытого морем. У Митрофана всего оружия также сабелька – родич хоть и опытный казак, но в числе ловчих, способных попасть в дичь даже на слух, никогда не ходил. А уцелевшие исправные мушкеты Прохор повелел отдать именно лучшим стрелкам. Какое-то время родичи шли молча, но когда вышли к очередному солончаку, открывшемуся у самого берега (не иначе как море за лето отступило, чуть обмелев), Семён не удержался от замечания:

– Второй день идем, а вокруг – ни души! Что же выходит – никто здесь и не живет?

Митрофан, как видно, обрадованный возможностью отвлечься и поговорить, бойко ответил:

– Здесь земли ногайцев, но когда большинство воинов их уходят в набег с ханом, стойбища откочевывают подальше от моря. Вдруг казаки? От устья Дона до здешнего берега куда ближе, чем до Каффы. Да и чабаны скот иль лошадей к морю не водят, водопоев здесь нет, а животина, коли что напутает и в воду бросится, так может и сгинуть.

Чуть переведя дух (все же ноша Митрофана уже не кажется ему столь легкой, пять сотен шагов позади!), родич продолжил:

– Однако у ногайцев есть свои рыбаки, балыкчы. И хотя самое время рыбной ловли у них начинается позднее, на листопад, да все одно ведь можем повстречать рыбаков. Конечно, ежели те уйти не успеют, мы разживемся свежей рыбкой. Но коли успеют, то уже нам встречать непрошенных гостей.

Родич не подрассчитал, все же сбил дыхание, натужно выдавив последние слова. Семён жестом предложил ему забрать ребенка, хоть спина его болезненно ныла, но Митрофан отрицательно мотнул головой.

Дальше шли молча какое-то время. Но тут Орлов живо представил себе, что попалось им по пути ногайское кочевье, и казаки без особых потерь разжились лошадьми! А там, разорив еще пару стойбищ (так же, как и в Крыму), донцы сумели снабдить лошадьми весь отряд, да еще и полон.

Последними мыслями он поделился с товарищем вслух, однако тот отрицательно мотнул головой:

– Слишком далеки мы от границы донских владений. Ты не забывай, что и большой ратью мы покинули Крым, не дожидаясь, когда татары соберутся с силами и задавят нас числом, прижав