врага. С последним сочинением – глубоко личным и эзотеричным – брошюру 1956 года роднит то, что размышление о Гамлете позволяет Шмитту задаться вопросом о причинах собственной неудачи как теоретика и политического практика, а также косвенным образом высказаться о судьбе послевоенной Германии и экзистенциальной ситуации немцев. Позднее в работе «Теория партизана» (1963)[132] Шмитт возвращается к определению политического через оппозицию друга и врага, доказывая, что предложенное им в 1927 году (и повторенное сначала в 1932-м, а потом и в 1963-м) базовое различение[133], основанное на понятии экзистенциальной вражды, сохраняет актуальность в новом, послевоенном мире. Таким образом, «Гамлет или Гекуба» – запечатленный в небольшом тексте момент напряженного раздумья, разрешившийся в повторной актуализации понятия политического и политико-теологического проекта в целом. Последнее крупное сочинение «Политическая теология II» Шмитт публикует в 1970 году, отвечая критикам и воспроизводя, пусть и с некоторыми уточнениями, схему 1922 года[134]. Между двумя ключевыми работами по политической теологии, пт I (1922) и пт Ii (1970), полвека. Слишком серьезный промежуток, чтобы одолеть его, не сбившись с пути. Поэтому имеет смысл указать на два надежных, проверенных «перевалочных пункта», несомненно, имеющих прямое отношение к этой проблематике: книгу о Гоббсе (1938) и книгу о Гамлете (1956). Именно о последней и пойдет речь далее.

К слову, Шмитт – не единственный, кто видел в творчестве Шекспира точку приложения политико-теологического подхода. Эрнст Канторович также обращается к Шекспиру в своем монументальном труде «Два тела короля» с подзаголовком «Исследование по средневековой политической теологии» (1957). Сразу после объемного теоретического введения Канторович разбирает пьесу о Ричарде II: «Юридическая теория «двух тел короля»[135] неотделима от Шекспира. <…> Именно он обессмертил эту метафору. <…> «Трагедия о короле Ричарде II» является трагедией о „двух телах короля“». Ссылаться на Шмитта в 1957 году было небезопасно для репутации и академической карьеры, поэтому мы не находим в тексте Канторовича ни одного упоминания создателя политико-теологического подхода. Тем не менее пересечения и сходства очевидны, а наличие у обоих авторов, казалось бы, совсем необязательного выхода к Шекспиру только подтверждает наше предположение о принципиальной роли брошюры о Гамлете для понимания политико-теологического проекта Шмитта.

Пожалуй, первым по-настоящему значимым в политическом смысле персонажем был всё же Дон Кихот. В 1912 году – когда все важнейшие работы были еще далеко впереди – Шмитт написал о нем небольшой очерк под названием «Дон Кихот и публика»[136]. В этой работе Дон Кихот назван мифологической фигурой. Шмитт противопоставляет отстраненно-аналитическому взгляду академических исследователей взгляд публики, Publikum, оставлявшей место иррациональным проявлениям, предрассудкам, но при этом воспринимавшей странствующего рыцаря без иронической дистанции, совершенно серьезно – как составную часть реального мира. Заслуживает внимания характеристика Дон Кихота, данная Шмиттом в первом важном исследовании – «Политическом романтизме»:

«…Дон Кихот, романтический политик, но не политический романтик. Он был способен видеть вместо высшей гармонии различие между правом и несправедливостью и делать выбор в пользу того, что казалось ему справедливостью. <…> Из-за своего честного рвения он попадал в ситуации, когда было невозможным романтическое превосходство; его бои были фантастически бессмысленными, но это были всё-таки бои, в которых он подвергался личной опасности. <…> Но и у Дон Кихота обнаруживаются предзнаменования нового времени, для которого онтология стала новой проблемой. Здесь наш идальго зачастую близок к субъективистскому окказионализму…»[137]

Этот фрагмент показывает, что у шмиттовской критики политического романтизма, основанной на уважении к истории и предпочтении действительности воображению, есть своеобразная изнанка, где скрывается не до конца изжитая романтическая натура автора. Политика всё же способна черпать силы в воображении и искренней мечте, но только при условии, что эта политика будет чем-то серьезным по своим последствиям, в первую очередь – для того, кто решился действовать политически.

Тем не менее данная работа стала поворотным пунктом в мышлении автора и ознаменовала собой начало решительного размежевания с идеалами прошлых лет. Известна и реакция на эту книгу другого философа и политического теоретика, Георга (Дьёрдя) Лукача. Рецензия начинается со слов одобрения, но постепенно ее тон меняется. Констатировав, что методологически Шмитт остается в рамках «истории духа» (наряду с Вильгельмом Дильтеем и Эрнстом Трёльчем), Лукач подытоживает: «Шмитт даже не пытается найти реальное, историческое объяснение, он даже не доходит до верной постановки вопроса»[138]. Реальное объяснение и правильная постановка вопроса должны были бы опираться на детальное исследование классовой принадлежности ключевых фигур немецкого романтизма. Нет ничего удивительного в том, что даже спустя почти полвека Шмитт сохраняет свежесть чувств – а именно отчетливую неприязнь и раздражение – ко всему, что связано с марксистской материалистической философией искусства[139]. А ведь когда-то и Лукач был не чужд исследованиям духа, рассуждая в совершенно ином ключе:

«Трагедия вступает там, где чудо случая пришпорило ввысь человека и жизнь: поэтому случай навсегда изгнан из их мира. <…> Жизнь, которая исключает случай, лишена полета и плодотворности, представляет собой бесконечную равнину без холмов; ее необходимость есть необходимость дешевой безопасности, вялой обособленности от всего нового, трезвого успокоения в лоне сухой разумности. Но трагедия не нуждается в случае; она навсегда присоединила его к своему миру, в трагедии он нигде и везде.

Вопрос о возможности трагедии – это вопрос о бытии и сущности».

Отсюда же еще один, главный вопрос: «является ли сущим всё то, что есть в наличии, уже потому и только потому, что оно есть в наличии?»[140] Переход Лукача от исследований в области эстетики к изучению политики и к марксистской теории проходил примерно в тот же период, когда Шмитт порывал отношения с богемной публикой и романтическими грезами, сосредотачивая всё свое внимание на вопросах права и реальной политики. Этот переход от эстетизма к этике политического действия и признание значимости истории и объективного положения дел, пусть с принципиально различных позиций и с совершенно разным итогом, всё же роднит эти фигуры, объясняя последующее неприятие и даже вражду общим, экзистенциально-философским истоком[141].

Стоит также принять во внимание, что Шмитт, пусть лишь в форме нескольких замечаний, а не полноценных полемических реплик, вступает в конфронтацию с Фрейдом. Авторы предисловия к английскому изданию считают, что, атакуя Фрейда, Шмитт на самом деле целится в своего давнего оппонента – Ганса Кельзена, австрийского юриста и теоретика права, который и впрямь какое-то время находился под влиянием знаменитого психоаналитика[142]. Если это предположение верно – а Кельзен действительно предпринимал попытку атаковать децизионизм с позиций психоанализа (фигура авторитарного