будущего насилия, в том числе и насилия закона, остается крайне туманной перспективой и служит скорее делу утешения и теоретической основой для критики, но никак не опорой для действия.

В этом смысле Гамлет – лучший из суверенов, ведь он воздерживается от решения, меланхолично наблюдая за тем, как возрастает хаос и усугубляется распад, но и это еще не всё. Суверен гамлетовского типа действительно может стать проблемой для правопорядка, но именно в этом Беньямин видит проблеск надежды. Скованный меланхолией, Гамлет доходит в своем оцепенении до акедии (от лат. acedia – уныние), и дальше Шекспир высекает христианскую искру из оцепенения меланхолика[156]. Таким образом, Гамлет-суверен реализует единственно верное решение – решение не решать, и этим спасает свою душу. На это Шмитт отвечает вполне однозначно: Гамлет – не христианский герой[157]. Это означает, что все надежды на спасение, связанные с фигурой нерешительного политика, практикующего уклонение от решения, обречены на неудачу. Никто не спасется – по крайней мере, не так, не избегая решения, не погружаясь в пучины меланхолии в поисках искры подлинного христианского чувства.

См. также: Керкегор С. Повторение / пер. П. Ганзена под ред. Д. Лунгиной. М.: Лабиринт, 2008. С. 148–149.

Отсутствие решения также может проистекать из совершенно иных предпосылок, не связанных с фигурой суверена напрямую: дело не в личности правителя, не в особенностях барочной драматургии, а во внутренних противоречиях государства-Левиафана. Эту часть проблемы суверенитета Шмитт подробно исследует в книге о Гоббсе[158]. В предельно сжатом виде аргумент распадается на несколько тезисов:

1. Левиафан провалился как символ, войдя в противоречие с христианской традицией, в которой он издревле отождествляется с дьявольскими или демоническими силами, вызвав тем самым негативные ассоциации и породив недоверие ко всей конструкции в целом.

2. Будучи искусственным, «механическим» творением, государство-Левиафан должно было обеспечить бесперебойное функционирование, но в силу антропологических причин оказалось неспособным к созданию социального единства именно как упорядоченного механизма.

3. Репрезентируя единство только внешне, Гоббсов суверен оставлял подданным слишком много внутренней свободы, это противоречие внутреннего и внешнего со временем было доведено до критического уровня: внутреннее всё чаще стало прорываться наружу, обесценивая ставший чем-то сугубо внешним гражданский порядок.

4. Плюрализм косвенных инстанций, не обеспечивающих защиту, но требующих к себе безусловной лояльности граждан государства, привел к подрыву основополагающей взаимосвязи защиты и повиновения.

5. Ориентированный на рациональное мышление и агностицизм, Гоббс не смог совладать со стихией мифа, порождаемой образом Левиафана, – он проиграл иррациональным силам именно из-за собственного рационализма. О роли мифов нужно сказать отдельно, так как в этой части рассуждение продолжается уже в книге о Гамлете.

Интерес к стихии мифа можно проследить в сочинениях Шмитта, начиная с работ первого продуктивного периода. Уже в работе о духовно-историческом состоянии современного парламентаризма он обращает пристальное внимание на введенное Жоржем Сорелем понятие «политического мифа»[159]. Миф для Сореля – главная и единственная причина, по которой революционные силы могут выйти из оцепенения и начать действовать. Будучи совершенно эфемерным в самом начале активных действий, миф становится абсолютно реальным по своим последствиям, насыщаясь витальной энергией тех, кто действует с оглядкой на него. Мифы бывают разные: синдикалистская всеобщая стачка, последняя революция Маркса, контрреволюционный католицизм Жозефа де Местра, объединенное национальное государство Мадзини, раннехристианская вера в скорое второе пришествие Христа или миф Реформации о возврате к евангельскому духу и благочестию[160]. Политический миф также бывает опасной, темной стихией. Одним из таких мифов был национал-социализм, закономерно провалившийся и оставивший после себя не только руины и массовые жертвы, но и пустующее место для нового мифа. Ввиду сказанного можно рассматривать попытки Шмитта по актуализации темы пространства и противоборства суши и моря как создание мифопоэтического образа, призванного компенсировать недостаток большого нарратива[161].

Разговор о Гамлете как о современном мифе указывает на то, что и пространственное мышление (и переопределение Левиафана через водную, морскую стихию с последующим противопоставлением другому мифическому зверю – Бегемоту, символу континентальной империи) не дало искомого результата, не породило нового жизнеспособного политического мифа, заставив Шмитта продолжить изыскания. Гамлет вступает в специфическую взаимосвязь с пространственной революцией, начатой как раз на заре Нового времени, в Англии. Переписка Шмитта с философом Александром Кожевым позволяет пролить свет на эту связь[162]. Разговор начинается с обсуждения номоса Земли, но очень быстро выходит за рамки установленной темы. Кожев одобрительно высказывается о работе Шмитта, но продолжает развивать тему современного миропорядка, отмечая, среди прочего, что государство становится глобальным, функция правительств сводится к администрированию, политика полностью вытесняется полицией, а любая современная война превращается в полицейскую операцию. В целом политические стремления любых партий сводятся к одному: жить хорошо и мирно, а для этого достаточно грамотной администрации. Все споры сводятся к тому, какими средствами можно эффективнее реализовать общую для всех цель, но на переопределение самой этой цели никто не претендует. Для Кожева история закончена, так как больше нет героев, готовых умирать и убивать ради великой цели, а значит, нет и такого движения идей, которое могло бы всерьез привлечь внимание философа. В идейном плане мир никуда не ушел от эпохи Наполеона, философам остается понять это и удалиться от мира и пустых дискуссий, уподобившись древним мудрецам. Именно с последним тезисом активнее всего спорит Шмитт, высказывая надежду, что история всё же может продолжиться, и главное сейчас – понять, из какого источника будут черпать силы будущие размежевания на друзей и врагов. В какой-то момент Шмитт просит Кожева прочесть только что вышедшую книгу «Гамлет или Гекуба», попутно консультируясь у русско-французского мыслителя о правильном понимании трагического у Гегеля. Переписка прерывается адресованным Кожеву приглашением от Шмитта прочесть лекцию в Дюссельдорфе и возобновляется уже после, но ограничивается только несколькими письмами.

Лекция состоялась в 1957 году: Кожев отталкивается от триады присвоение-разделение-потребление[163], ранее предложенной Шмиттом, и добавляет к ним четвертый компонент: раздачу (перераспределение) – таков и будет современный номос[164]. Современный колониализм должен исходить из того, что реальный коммунизм, «царство свободы», становится возможен благодаря фордистской экономике, построенной не только на принципах разделения труда и использовании конвейера, но и на массовом включении рабочих в потребительскую экономику за счет увеличения доходов. А для окончательного торжества «коммунизма» требуется только одно – инвестиции в страны «третьего мира» с целью эффективного включения их в глобальную экономику и присоединения к универсальному государству. В таком мире больше не имеют значения ни обширные пространства, ни борьба стихий, растворяясь в универсализирующем и нейтрализирующем экономическом и позитивистско-сциентистском способе мышления. Именно