правителя сравнивалась с фигурой отца, и выдвигалось закономерное требование взросления путем сепарации и преодоления этой зависимости)[143], – тогда в данном случае мы действительно имеем дело с запоздалым ответом Шмитта. Интересно и другое: тезис о ключевой роли и центральном месте Гамлета в западном мировоззрении можно интерпретировать таким образом, что обнаружение Фрейдом Эдипова комплекса и его «модификации» в виде комплекса Гамлета – не такое уж оригинальное открытие. Это не Фрейд читает внутреннюю жизнь Гамлета, но Гамлет создает образ и особую психическую конституцию, открытие которых Фрейд и его последователи торжественно преподносят в качестве своего новшества, на деле лишь перетолковывая старые истины на языке психоанализа. Шмитт не заходит так далеко, ограничиваясь несколькими едкими замечаниями. Однако если бы он развил свой ключевой тезис в этом направлении, то через некоторое время у него появился бы неожиданный влиятельный союзник. Так, Гарольд Блум писал: «Шекспир – создатель психоанализа; Фрейд – его кодификатор. <…> У Гамлета не было Эдипова комплекса, зато у Фрейда явно был Гамлетов комплекс, а психоанализ, может быть, – это Шекспиров комплекс!»[144]

2022; Дмитриев А. Марксизм без пролетариата: Георг Лукач и ранняя Франкфуртская школа (1920–1930-e гг.). СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2004. С. 41–43.

Впервые Шмитт заговорил о политическом смысле Гамлета еще в 1923 году: уже тогда мы видим знаменитую формулировку, гласящую «Германия – это Гамлет», но с любопытной припиской: «Увы, теперь уже ненадолго», – сказывалось предчувствие политического кризиса Веймарской республики[145]. В этот период Шмитт активно прорабатывает идею о связи правопорядка и политического решения – концепцию, известную как децизионизм. На эту тему уже много написано и сказано по-русски[146], поэтому здесь мы ограничимся кратким упоминанием самого важного, без чего невозможно двигаться дальше. Данное Шмиттом определение суверенитета получило широкую известность: «Суверенен тот, кто принимает решение о чрезвычайном положении»[147]. Можно заметить, что в трактовке суверенитета, основанной на возможности введения чрезвычайного положения, заложена опасная неопределенность: никогда нельзя знать точно, кто фактически является сувереном до тех пор, пока не будет введено чрезвычайное положение, однако это событие не является чем-то регулярным, и потому до момента конкретного, явного решения нет и явленного суверенитета. Фигуры, подобные Гамлету, провоцируют вопрос: что изменится в конструкции социального порядка, если в роли представительного лица окажется тот, кто не будет в силах, когда того потребует серьезный оборот дел, ввести чрезвычайное положение?

Гамлет станет по-настоящему важен для Шмитта лишь существенно позже. См.: Höfele A. No Hamlets. German Shakespeare from Nietzsche to Carl Schmitt. Oxford: Oxford University Press, 2016. P. 161–191.

В исследовании Вальтера Беньямина «Происхождение немецкой барочной драмы», которое обсуждается в экскурсе II «О варварском характере шекспировской драмы» настоящей работы, принято усматривать критику децизионизма Шмитта. Если Шмитт указывал на структурное подобие между юридическими представлениями о суверенном правителе и всевластном законодателе, с одной стороны, и теистическими представлениями о Боге[148] – с другой, то Беньямин уподобил суверенного правителя герою барочной пьесы скорби [Trauerspiel]. Барочный суверен лишь номинально оказывается возвышающимся над своими подданными, сам же при этом всецело принадлежит земле, разделяя слабость и нищету тварного мира[149]. Его основная функция сводится не к введению чрезвычайного положения, но, напротив – к его предотвращению[150]. Когда же речь заходит о том, что порядок действительно нуждается в поддержании силовыми методами, барочный суверен обнаруживает полную неспособность к решению[151]. Эта нерешительность, отраженная в художественных произведениях, показывает не только отношение к суверенитету, но затрагивает всё социальное единство: меланхолия и нерешительность суверена заразительна для подданных, она распространяется повсеместно и затрагивает каждого. Указывая на бессилие суверена, Беньямин намекал на слабость всего проекта политической теологии, он отказывал в жизнеспособности децизионистской логике с ее претензией на обладание витальной энергией. Наконец, он косвенно опровергал наличие какой-либо связи между суверенитетом и теологией: немощный суверен может лишь вызывать чувство сострадания или презрения, но он никак не связан с трансцендентным ввиду собственной неспособности явить чудо суверенного решения и восстановить/учредить правопорядок.

Политическая теология как призвание и профессия: Макс Вебер и Карл Шмитт // Философия. Журнал Высшей школы экономики. 2025. Т. 9. № 1. С. 13–47.

С линией защиты Шмитта можно ознакомиться в настоящей книге, поэтому имеет смысл, избегая повторений, озвучить несколько недостающих аргументов. Определение суверенитета по Шмитту является развитием понятия суверенной диктатуры и опирается на теоретиков контрреволюции – в первую очередь на Доносо Кортеса. Таким образом, понятие суверенитета в его децизионистской версии, хоть и ссылается на Томаса Гоббса в качестве своего предшественника, всё же становится по-настоящему релевантным лишь в эпоху демократических революций. При жизни Гоббс застал только гражданскую войну и реставрацию классической монархии на традиционных началах, тогда как описанный им тип суверена воплотился намного позже, и Англия здесь – не лучший пример. Напомним также, что шмиттовское понятие суверенного решения возникает в совершенно конкретных обстоятельствах и в определенной полемической ситуации: оно заточено против Бакунина (и его учителя Прудона), а чуть позже оборачивается и против коммунистического интернационала и марксизма вообще. Кроме того, второе важнейшее определение суверена, данное с опорой на понятие исключения, идет от Кьеркегора: «Исключение объясняет всеобщее и самое себя…»[152] Таким образом, данный конкретный способ мыслить суверенитет датируется серединой XIX века, примерно 1848 годом (Германия – это Гамлет!) и последующим периодом истории, но никак не раньше![153] Предложенное Шмиттом понятие суверенитета намного современнее, чем хотелось бы думать его критикам. Оно относится к эпохе демократических революций и массовых конституционных демократий, предполагая в качестве своей основы теистический аргумент вопреки имманентистским представлениям о легитимности, но никак не предшествующий им. Едва ли Беньямин мог не понимать этих нюансов. Его идея о применимости децизионистского понятия суверенитета к анализу персонажей барочной драмы остается целиком на совести автора, но при этом ничего не проясняет в отношении самого понятия и его смысла. Впрочем, разбор отношений Шмитта и Беньямина не входит в нашу задачу.

Гамлет – тоже своего рода суверен, причем совершенно особого типа: нерешительный, рефлексирующий, не способный на действие. Суверенное решение в терминологии Беньямина, частично заимствованной у Жоржа Сореля, – это насилие[154]. Оно может быть правоустанавливающим или правоподдерживающим, но суть его от этого не меняется: в основании любого права лежит именно насилие, вследствие чего право по определению не может считаться справедливым[155]. Лучшее решение – утопически-мессианское – не учреждать право вообще, чтобы не прибегать к насилию, если только это не так называемое божественное насилие. Но такое насилие, устраняющее возможность любого другого