в таком мире возобновляется вопрос о современном мифе – то есть вопрос о Гамлете! Оцепенение интеллектуала-меланхолика становится обратной стороной всеобщего оцепенения, получившего название «конца истории». И разговор о Гамлете способен внести в эту картину принципиально важные уточнения: всеобщая рефлексивная отсрочка не вечна, всё закончится трагически.

Реалии послевоенной Германии располагали к полному отмежеванию эстетики и литературоведения от политики, и любое «политическое» прочтение «Гамлета» принималось весьма сдержанно. Однако для Германии эта тенденция отнюдь не была чем-то прежде неизвестным – скорее, она возобновила на иной лад то, что имело место еще со времен первого знакомства немцев с Шекспиром:

«Шекспиру свойственна несравненная реалистичность в изображении слияния разных потоков, человеческого общения, того, как люди здороваются, прощаются, – иными словами, всей прикладной телесности. В Германии же, с тех пор как отцвела рыцарская культура, большее значение придавалось внутренней жизни, душевному складу, отношениям с Богом, а не межчеловеческим отношениям, и у нас вырастали скорее яркие и могучие индивидуальности, чем стиль, общественная жизнь, единая культура»[165].

Шмитт мог с полным на то основанием рассматривать свое исследование как интеллектуальную провокацию. Ситуацию усугубляло и то, что в существенных моментах он опирался на работы Лилиан Уинстенли, имевшей неоднозначную репутацию в научных кругах. Так или иначе, попытка начать разговор о Гамлете никак не может быть сведена к шекспироведческим амбициям автора. Об этом свидетельствует и еще один занимательный факт: на протяжении многих лет Шмитт вел «каталог» современных Гамлетов – политиков и заметных публичных деятелей, с чьими персонами были связаны многие надежды, часто – не оправдавшиеся[166]. Вот лишь некоторые из списка: рейхканцлер Генрих Брюнинг, премьер-министр Энтони Иден, президент Джон Ф. Кеннеди, социалист Джузеппе Сарагат и коммунист Энрико Берлингуэр, папа римский Павел VI и физик Роберт Оппенгеймер.

В конечном счете современная проблема Гамлета может быть рассмотрена как проблема «гамлетизации»: сначала он гамлетизирует самого себя, затем – зрителей, публику, заражая нерешительностью и неуемной рефлексией всех и каждого. В этом смысле можно говорить о Гамлете как о специфическом примере политической репрезентации, воплощающем единство подданных и правящих. «Гамлетизация современного Гамлета – это защита внутренней свободы, которую он называет зазором. Этот Гамлет больше всего боится однозначного определения. Любой ценой он не желает превратиться в строку каталога. Но вынужден действовать»[167]. Тот, кто сегодня ищет ответ на вопрос о возможности политического действия, должен сначала разобраться с собственным отношением к фигуре Гамлета.

Как отмечает Герд Гислер в послесловии к немецкому изданию «Гамлета или Гекубы», весьма сдержанная реакция на публикацию книги заставила Шмитта несколько сместить фокус своего интереса к теме Гамлета. Теперь он был целиком захвачен именно идеей мифа, а не самой трагедией, и рассылал друзьям открытки с изображением «кривой Гамлета»[168]:

Итак, что же мы видим на этом изображении? Три этапа раскручивания гамлетовского мифа, три витка экспансии: «в 1848 году Германия – это Гамлет, в 1918-м Европа – это Гамлет, в 1958-м (весь) Западный мир – Гамлет». Конечно, это заявление может показаться слишком уж сильным, но по совпадению в 2001 году человек совсем другой судьбы и совершенно иных взглядов отзывается с противоположной стороны света: ««Дон Кихот» – это лучшая книга по политической теории; после него следуют «Гамлет» и «Макбет». Нет лучшего способа понять мексиканскую политическую систему, ее трагические и комические стороны, чем читая «Гамлета», «Макбет» и «Дон Кихота». Лучше любой статьи по политическому анализу»[169]. Не только Гамлет, но и когда-то близкий сердцу Шмитта Дон Кихот[170] названы ключевыми фигурами для понимания современной политики. Что, если всё именно так и обстоит на самом деле?..

«Гамлет» Шекспира поднимается до уровня подлинной трагедии потому, что надстраивается над реальной исторической ситуацией, работая с невымышленным сюжетом и имевшими место характерами и персонажами. Рассуждая о Гамлете, Шмитт также подтверждает трагический характер политической теологии: социология юридических понятий – не произвольное выхватывание случайных аналогий между теологическим и юридическим, суверенное решение – не произвол авторитарной личности, а различение друга и врага – не чья-то прихоть и не ошибка восприятия, от которой, как от морока, можно с легкостью отмахнуться. Только там, где время конечно и каждый раз с неотвратимостью напоминает о себе, исчезает произвольность и многозначность. Политика как сцена, политическое действие как игра, наблюдатель политических событий как зритель в театре – все эти аналогии могут быть осмысленными, приобретать различный, даже противоположный смысл в зависимости от того, идет ли речь о рядовой пьесе или же о настоящей трагедии. Политико-теологическая оптика выявляет в учении о государстве безмолвную скалу структурной аналогии основополагающих понятий, превращающих политическую сцену в место трагического действа, возвращающих политике статус действительности, а действию – его смысл.

* * *

Теперь перейдем наконец к тому, что обычно ожидают от переводчика, пишущего послесловие, – к разбору переводческих решений. Есть несколько слов, перевод которых до сих пор заставляет меня сомневаться в его правильности. Остальное можно было перевести более или менее точно, попасть в интонацию автора или промахнуться, найти удачный аналог в русском языке или предложить не вполне адекватный – такие вещи случаются, и это свидетельствует больше о способностях переводчика, не меняя в корне смысл написанного. Но по поводу некоторых слов и их перевода хочется сказать отдельно, чтобы хоть немного облегчить читателю трудную задачу понимания и без того непрозрачного текста.

Начать можно с заглавия. Время осуществляет вторжение, Einbruch, и уже здесь возможны варианты: вторжение означает нечто более или менее очевидное и явное, но ведь могло случиться и проникновение (возможно, незаконное проникновение, проникновение со взломом). Второй вариант способствует формированию образа времени как проникающего инкогнито, как бы скрываясь под покровом ночи. О таком проникновении мы узнаём не сразу, но лишь тогда, когда уже невозможно ничего изменить. Такой образ мог бы считаться вполне удачным применительно к отдельным сюжетам данной работы, но в других фрагментах смотрелся не всегда хорошо и образовывал неловкие словосочетания. Поэтому было решено вернуться к самому очевидному – вторжению. Теперь время стало брутальным, оно действует открыто, заранее объявив о себе, а его поступь, пушечный залп и оглушительный стук в ворота слышит каждый невольный очевидец. Этот вариант кажется более уместным, но всё же стоит учитывать и возможность иного, до поры незаметного проникновения времени в игру.

Итак, в игру вторгается Zeit, время. Перевести это как-то иначе – значит свести всю многозначность к одному-единственному варианту. Но вариантов много, и стоит назвать хотя бы несколько, чтобы