героя. Первое я называю «табу королевы», второе – «отклонение фигуры мстителя». В обоих случаях – и в отношении табу королевы, и в отношении отклонения фигуры мстителя – пьеса терпит неудачу. Сквозь маски просвечивает современно-историческое настоящее. Это то, что я называю вторжением времени в игру.

Что я сделал, когда пришел к такому выводу, используя этот метод объективного рассмотрения происходящего? Что-то в высшей степени неприемлемое. Гамлет – дело историков литературы, Яков и Мария Стюарт – дело политических историков. Мы свыклись с таким разделением труда в производстве научного знания. Тот, кто не обращает на это внимания, нарушает четко отлаженное разделение труда и бесперебойное функционирование исследовательского предприятия. Со своими тезисами о табу королевы и отклонении типажа мстителя я стал нарушителем спокойствия. А как известно, нарушитель спокойствия всегда является агрессором.

(3) Но дела обстоят еще хуже. Существует сильное табу автономного произведения искусства, оторванного от его исторического и социологического происхождения, табу абсолютной формы, настоящее табу идеалистической философии, табу чистоты, глубоко укоренившееся в традициях немецкого образования. Это табу не позволяет говорить о вторжении времени в игру.

В письме, которое Густав Биллард написал мне, сказано: «Архетипы благодаря поэту претерпевают такую трансформацию, что становятся неважными для читателя и слушателя; более того, их знание вызывает тревогу и путаницу». Штефан Георге (которого не цитирует Густав Биллард, а я, соответственно, цитирую на странице 45 своей брошюры) говорит: «переживаемый опыт претерпевает в искусстве такое преобразование, что становится бессмысленным для самого художника, а всех остальных это знание не освобождает, а скорее сбивает с толку».

Здесь мы имеем два ключевых слова: с одной стороны, изменение формы, с другой – путаницу. «Гамлет» – произведение искусства; произведение искусства ценится в мире прекрасных образов и чистой игры. Любой, кто в обсуждении «Гамлета» говорит о Якове и Марии Стюарт, сеет путаницу и посягает на чистоту произведения искусства. Своими разговорами о табу королевы Марии Стюарт я сам нарушил табу.

(4) В конечном счете дело становится даже опасным. Вальтер Варнах и Рюдигер Альтманн оба называют имя Георга Лукача. В вакуум, который создает философия искусства немецкого идеализма в отношении исторической действительности произведения искусства, триумфально въехало диалектико-материалистическое рассмотрение искусства. Его успех – учитывая беспомощность их противника – должен был бы стать совершенно необычайным. Диалектический материализм отождествляет свой анализ классовой ситуации художника и периода создания художественного произведения с историческим рассмотрением вообще. Таким образом, он обеспечил себе монополию на историческую оценку искусства. Любой, кто угрожает этой монополии, является реакционером и классовым врагом. У немца остается только вызывающий опасения выбор между диаматом и прекрасной иллюзией.

Мой взгляд на «Гамлета» с исторической точки зрения ставит под угрозу эту монополию диалектико-материалистической истории искусства. Я на собственном опыте убедился, что это значит на практике.

(5) Внезапно я оказываюсь в роли того, кто мешает работе, нарушает табу и угрожает установить монополию. И это не в переносном смысле и не ради шутки, а в годину явной криминализации. Ничто так не характеризует наше сегодняшнее положение, как конструирование всё новых и новых деликтов: новые нарушения правил дорожного движения, такие как вождение в нетрезвом виде, новые экономические правонарушения, такие как переманивание сотрудника, – не говоря уже о новых, в высшей степени политизированных преступлениях. Опыт и здравый смысл подсказывают мне, что нарушение трудовых норм, нарушение табу и угроза монополии особенно пригодны для криминализации. Мне также известно, что обладатели диалектико-материалистической монополии на рассмотрение произведений искусства являются решительными криминализаторами.

Что остается старику в этой ситуации? Наилучший выход – непоколебимое познание и открытое признание. И я здесь и сейчас, не колеблясь, приступаю к этому. В то же время я должен отдаться внутреннему смыслу собственного мышления. Моя небольшая книжка о Гамлете не является целенаправленной и едва ли запланированной. Она, как по своему замыслу, так и в написанной части, непреднамеренна и попросту верна. Поэтому я могу завершить эти замечания, которые начал с гётевского оракула, другим оракулом, процитировав две строки Конрада Вайса:

Ich tue was ich will und halte was mich trifft,

Bis was ich nicht will tut mit mir ein Sinn wie Schrift[122].

12 июня 1956 г.

Карл Шмитт

Владимир Башков. Гамлетизация политической теологии

Марии и Луке

Каждый Гамлет держит в руке книгу.

Но какую книгу читает современный Гамлет?

Ян Котт. «Шекспир – наш современник»[123]

Карл Шмитт на протяжении всей жизни коллекционировал сильные образы, примеряя их на себя словно маски[124]. Он отождествлял себя как с литературными персонажами (рыцарем печального образа Дон Кихотом и коварным обольстителем Дон Жуаном, темпераментным ревнивцем Отелло и окутанным тайной капитаном Бенито Серено), так и с реально существовавшими людьми (теоретиком контрреволюции Хуаном Доносо Кортесом, классиками нововременной политической мысли Томасом Гоббсом и Никколо Макиавелли, королем вандалов Гелимером и богословом Евсевием Кессарийским). Среди них был и шекспировский Гамлет, о котором Шмитт всё чаще размышлял в поздний период жизни. Уже на этом основании можно было бы считать данную книжку своего рода эго-документом, не представляющим особой теоретической ценности. Мы попробуем если не доказать обратное, то, во всяком случае, указать возможное направление, проследовав по которому читатель обнаружит новые интересные ходы и приложения политико-теологического подхода.

Исследование о Гамлете 1956 года несколько теряется среди прочих работ Шмитта, получивших широкую известность и признание. Отчасти это обусловлено проблематичностью высказывания, стоящего на стыке политической мысли, литературы и теологии. Современные исследователи размещают текст о Гамлете между политической теорией и культурологическими изысканиями[125], в одном ряду с такими сочинениями Шмитта, как «Политический романтизм» (1919)[126], «Римский католицизм и политическая форма» (1923)[127] и «Левиафан в учении о государстве Томаса Гоббса» (1938)[128]. Не оспаривая этот способ обобщения, добавим, что без «Политической теологии» (1922)[129] рассуждение о Гамлете лишается опоры, поскольку в основе его лежит децизионистская проблема. Однако осмыслять нюансы и предпосылки решения в этот раз предлагается на литературном и историческом материале. В те же 1950-е, когда публикуется книга о Гамлете, выходят две важные работы: «Номос Земли»[130], с которым сочинение о Гамлете связано интересом к большим политическим порядкам, присвоению пространства и переходу от феодализма к модерному государству, а также книга «Ex captivitate salus»[131], в которой Шмитт подвергает глубокой и пристрастной рефлексии свои ключевые понятия: децизионистское установление-учреждение порядка посредством решения и фундаментальное различение друга и