эпохи и народа. Но каждый отдельный фактор всегда остается узнаваемым как особая самостоятельная сила. Поэтому такое слово, как выборы [Wahl] или election, следует понимать только во взаимосвязи и взаимодействии конкретного порядка [konkreten Ordnung][91] отдельного народа и его правящей династии.

Престолонаследник в первую очередь назначается предыдущим правителем, то есть своим предшественником, в качестве выражения его (предшественника) последней воли. Это dying voice, которым Гамлет называет Фортинбраса, которым Елизавета назовет Якова и которым в 1658 году, после смерти Кромвеля, пытались воспользоваться в пользу его сына Ричарда. Это называние предшественником имени есть подлинное выдвижение [Designation] и отнюдь не является ни к чему не обязывающим предложением или простой рекомендацией.

Однако это и не произвольный выбор, которым мог бы свободно распоряжаться называющий имя предшественник. В норме он обязан назвать кого-либо из своего собственного королевского рода: сына, брата или другого родственника. Иными словами, dying voice определяется древним правом крови [Geblütsrecht], которое первоначально имело сакральный характер. Под влиянием Римской церкви сакральный характер был в значительной степени релятивизирован и многократно подорван. Однако его влияние сохранялось еще долгое время и до сих пор прослеживается в доктрине божественного права королей – даже в трудах Якова. По своему историческому происхождению божественное право королей – это сакральное право крови.

У нас, в истории германских королей, имеется известное исключение, которое именно как исключение подтверждает правило и конкретный смысл германского порядка престолонаследия. Это называние умирающим королем франков Конрадом саксонского герцога Генриха своим преемником. Конрад назвал преемником не своего брата Эберхарда, а человека из другого рода. Но он сделал это, сопроводив свой поступок очень странным обоснованием, в котором для нас сегодня есть что-то трогательное: он с сожалением отмечает, что благодать [Heil], fortuna, оставила его собственный франкский род, в то время как она, по-видимому, сопутствует саксонскому роду Генриха. Это называние франком Конрадом саксонца Генриха своим преемником и воспоследовавшие переговоры и процессы, предварявшие восшествие Генриха на престол (918–919 годы), были многократно изучены и представлены выдающимися историками. В свете этого исключения подтверждается норма, согласно которой предшественник называл преемника по праву крови.

К этим двум факторам – называнию имени, или dying voice, и праву крови, или божественному праву королей – в качестве третьего фактора добавляется принятие выдвиженца по праву крови, осуществляемое влиятельными людьми королевства или советом, состоящим из таких людей, или каким-либо иным образом принявших в нем участие. Естественно, что при этом происходит много переговоров и принятий решений, которые можно назвать выборами или election, хотя они сильно отличаются от того, что сегодня понимается под свободными выборами, и хотя выдвигаемый преемник – это нечто совершенно иное, нежели кандидат на выборах в современном смысле. За принятием выдвиженца путем выборов следуют возведение на престол, помазание и воздаяние почестей. В аккламации также участвует присутствующий народ. Во всех этих отдельных процессах, в ходе которых происходит новоприобретение престола, можно найти что-то от election. Но уж конечно было бы неточным и вводящим в заблуждение тут же на этом основании говорить о выборной монархии. Все эти процессы в совокупности, от выдвижения предшественником до торжественного возведения на престол, воздаяния почестей и аккламации, образуют единое целое, которое можно правильно понять только применительно к их собственной эпохе и их собственному народу[92].

Король Клавдий, убийца, уготовивший отцу Гамлета внезапную и непредвиденную смерть, тем самым лишил его не только жизни, но и возможности назвать преемником своего сына Гамлета. Он заглушил dying voice и ущемил права юного Гамлета на престолонаследование. Просто невозможно, таким образом, назвать Гамлета законным наследником престола, а Клавдия узурпатором, как это делает Джон Довер Уилсон. Прямое, однозначное право Гамлета на наследование престола вытекает только из одного фактора скандинавского порядка престолонаследия – сакрального права крови. Другими словами: из божественного права королей, на которое всегда ссылался Яков. Даже с точки зрения вопроса – был ли Гамлет законным наследником престола? – невозможно игнорировать современно-историческую связь между Гамлетом и Яковом.

В примечании 23 настоящего текста мы указали на перемену, произошедшую в деле Гамлета в результате восшествия на престол Якова в 1603 году. В версии I кварто, предшествующей воцарению Якова, оба мотива – мести и собственного права на престол – отчетливо различимы. В последующих версиях II кварто и I фолио борьба за престол отходит на второй план, поскольку утрачивает свою непосредственную актуальность в связи с восшествием Якова на престол.

Экскурс II. О варварском характере шекспировской драмы: ответ на «Происхождение немецкой барочной драмы» Вальтера Беньямина

Шекспировская драма в целом и «Гамлет» в частности уже не являются церковными в средневековом смысле; но также они не являются еще государственными или политическими в конкретном смысле, который государство и политика приобрели на континенте в результате развития государственного суверенитета в течение XVI–XVII веков[93]. Несмотря на некоторый контакт и связь с континентом и некое сродство в развитии от Ренессанса до барокко, английская драма не определяется такими характеристиками. Она занимает совершенно уникальное место в историческом развитии острова Англия, которое началось в ту пору со стихийного прорыва к великому захвату моря. Отсюда проистекает духовно-историческое положение шекспировской драмы.

Вальтер Беньямин рассматривает различия между драмой и трагедией (S. 45–154)[94] и говорит (судя по названию его книги), прежде всего, о пьесе скорби немецкого барокко. Книга, однако, богата исследовательскими результатами и прозрениями, важными как для истории искусства и интеллектуальной истории, так и для шекспировской драмы и, в частности, для его «Гамлета». Особенно плодотворной мне представляется характеристика Шекспира в разделе «Аллегория и драма» [Allegorie und Trauerspiel][95], где показано, что у Шекспира аллегорическое столь же существенно, как и стихийное. «Всякое стихийно-элементарное высказывание тварного создания становится (у Шекспира. – К. Ш.) значимым благодаря его аллегорическому существованию, а всё аллегорическое – усиленным благодаря элементарной стихийности мира чувств» (S. 228)[96]. О «Гамлете» сказано, что «в финале этой драмы [Trauerspiel] вспыхивает драма рока [Schicksalsdrama], вспыхивает как заключенная в ней, правда, преодоленная» (S. 132)[97].

Главный фрагмент о Гамлете находится в конце раздела «Драма и трагедия» [Trauerspiel und Tragödie] (S. 153)[98]. Этот фрагмент также относится к финалу «Гамлета» (Акт V, сцена 2). Вальтер Беньямин уверен, что в ней можно усмотреть некий специфический христианский смысл, потому как незадолго до смерти Гамлет говорит о христианском провидении, «в лоне которого ее [жизни] трагические картины обращаются в блаженное бытие». Должно быть, здесь эпохе удалось «вызвать к жизни человеческий образ, соответствовавший двойственности неоантичного