заключение. Он состоит в том, что, проводя различие между трагедией и пьесой скорби, мы распознаём незыблемое ядро неповторимой исторической действительности, превосходящей любой субъективный замысел, и постигаем ее возвышение до уровня мифа.

Общеизвестно, что европейский дух демистифицируется и демифологизируется со времен эпохи Возрождения. Тем не менее европейская литература создала три великих символических фигуры: Дон Кихота, Гамлета и Фауста. Из них по крайней мере один, Гамлет, уже стал мифом. Все трое, как ни странно, являются книгочеями и в этом смысле, если можно так выразиться, интеллектуалами. Все трое сбиты с пути своим собственным духом [Geist]. Теперь давайте обратим внимание на их происхождение и исток. Дон Кихот – испанец и чистокровный католик; Фауст – немец и протестант; Гамлет стоит между ними – посреди раскола, определившего судьбу Европы.

Мне кажется, это последний и важнейший аспект гамлетовской темы. В стихотворении Фердинанда Фрейлиграта «Германия – это Гамлет» и его аллюзии к Виттенбергу всё еще можно уловить намек на эту связь. Тем самым открывается горизонт, в котором, кажется, имеет смысл напомнить про источник глубочайшего трагизма – историческую действительность Марии Стюарт и ее сына Якова I. Для нас Мария Стюарт – всё еще нечто иное и большее, чем Гекуба. Судьба Атридов не так уж близка нам, в отличие от судьбы несчастных Стюартов. Этот королевский род был разъят внутри судьбы европейского религиозного раскола. В его истории зародилось семя трагического мифа о Гамлете.

Экскурс I. Гамлет как престолонаследник

Как для оценки поведения и характера Гамлета, так и для понимания объективного смысла драматических событий важно, был ли Гамлет законным наследником трона своего отца. В этом случае король Клавдий был бы узурпатором со всеми вытекающими из этого моральными и правовыми последствиями. Он был бы не только убийцей отца Гамлета, но и прямо нарушил бы право сына на наследство. Гамлет оказался бы не только мстителем за отца, но и борцом за свой собственный трон. Драма стала бы не только пьесой о мести, но и драмой о наследовании.

На самом деле это и то и другое, хотя, конечно, в разной степени. В первой части, тянущейся до середины III акта, это почти исключительно пьеса мести, и, по-видимому, ее содержание сводится исключительно к задаче отмщения и ее воплощению. Напротив, вторая часть – которая начинается с успешного разоблачения убийцы, – представляет собой преимущественно схватку не на жизнь, а на смерть и во имя неприкрытого самоутверждения, так что проблема наследования отступает и едва ли доходит до сознания слушателя. Тем не менее она присутствует. Можно даже усмотреть начатки компромиссных переговоров между королем Клавдием и Гамлетом – тему, которая тонкой нитью незаметно проходит через пьесу и становится очевидной только после сопоставления пунктов I, 2, 108/9 (Клавдий признаёт Гамлета ближайшим к трону и хочет быть ему отцом)[85], III, 2, 90/92 (Гамлет жалуется королю на то, что его кормят пустыми обещаниями)[86] и III, 2, 342/4 (наследование Датского престола)[87]. Остальные акты пьесы – II, IV и V – как мне видится, не содержат никаких намеков на это необычное включение компромиссного предложения, которое убийца делает сыну убитого.

Джон Довер Уилсон уделяет вопросу о престолонаследии Гамлета пристальное внимание (What happens in Hamlet, p. 30). В своих рассуждениях он рассматривает проблему с точки зрения вопроса: была ли Дания выборной монархией? Ответ отрицательный. Клавдий назван узурпатором. Предполагается, что в шекспировской драме Гамлет – наследник и легитимный носитель права престолонаследования. Это кажется мне в конечном счете правильным. Но связь с исторической ситуацией 1600–1603 годов в Англии просто поразительна. Вопрос о Scottish Succession (шотландском престолонаследии), который Лилиан Уинстенли поставила в центр своей книги о Гамлете, при всём желании невозможно замять. Довер Уилсон показывает, что для наследования престола в Англии council (советом) проводились election (выборы), совет, в свою очередь, уважал последнее завещание – dying voice (предсмертный голос) – предшественника. Так dying voice Елизаветы достался Якову. Гамлет отдает свой dying voice Фортинбрасу, причем он также говорит об election (выборах) (V, 2, 354/55)[88].

Столь же знаменательным, сколь и точным в этом отношении является замечание Довера Уилсона о том, что нет нужды в штудировании датской конституции для понимания правовой ситуации престолонаследования в «Гамлете». «Если Шекспир и его слушатели – как говорится в буквальном переводе – думали о конституции Дании в английских понятиях (in English terms), то Гамлет был законным наследником престола, а Клавдий был узурпатором». Действительно, если английская публика думала о шекспировском «Гамлете» в английской, а не в архаично-датской терминологии, что, по сути, самоочевидно с исторической точки зрения, то связь Гамлета с Яковом и шотландским престолонаследием становится осязаемой и не должна замалчиваться.

Когда Гамлет говорит о короле Клавдии, что он, как вор, стянувший драгоценную корону (III, 4, 100)[89], то кажется, что он высказывается не только как мститель за своего отца, но и как легитимный престолонаследник. Но поскольку слово election играет определенную роль, Дания предстает как выборная монархия. Сегодня выборная монархия понимается как противоположность монархии наследственной. При этом чаще всего предполагается, что наследование происходит непосредственно после смерти завещателя. Таким образом, наследник престола становится королем в момент смерти своего предшественника по формуле: мертвый наследует живому, le mort saisit le vif (франц.). В такой наследственной монархии Гамлет уже был бы королем, а Клавдий – узурпатором. В выборной монархии наследник престола становится королем только после избрания. Гамлет, очевидно, не был избран королем, но Клавдий – вероятно, был. Ему удалось короновать себя сразу после убийства своего предшественника. Вполне возможно, что так он и заполучил корону с опорой на легальные или легитимные формы, но по форме и по внешнему виду он – законный король, а не узурпатор. Внешний вид много значит в праве, а право, как говорит Рудольф Зом, существенным образом определяется формой.

Ввиду этой проблемной ситуации представляется целесообразным историко-правовое пояснение. Сегодня мы резко противопоставляем выборную и наследственную монархию. Под выборами мы в основном понимаем только свободные выборы. В наше время правовые понятия стали позитивистскими и децизионистскими[90]. Наши юристы, хоть в Англии таковых и меньше, чем на континенте, являются легистами. Для уразумения понятий dying voice, права престолонаследия и выборов (election), требуется историко-правовое разъяснение, которое я хотел бы вкратце здесь провести.

При наследовании престола в скандинавских королевствах следует учитывать три различных фактора. Сила и значение каждого отдельного фактора по отношению к двум другим сильно различается в зависимости от