и продолжают танцевать на «свой старый манер», ведь еще до приезда христиан индейцы имели похожий на Пасху праздник, в котором танцы были обязательным элементом[233]. Мендиета также подробно описывает индейские наряды во время празднования Пасхи: дети были в одеждах яркого цвета, остальные — в длинных, до пят, юбках; головы украшены коронами из перьев птицы[234].

Ацтекский барабан. Мексика, ок. XV–XVI вв.

The Metropolitan Museum of Art

Также хорошо известно, что приезд в Новый Свет различных религиозных орденов, каждый из которых имел определенный набор почитаемых святых, повлек за собой не столько установление монотеизма, сколько замещение прежних языческих богов новыми католическими святыми[235]. Популярность различных святых была напрямую связана с географией деятельности монашеских орденов: например, в зоне деятельности доминиканцев был распространен культ св. Доминика, св. Фомы Аквинского, а францисканцы принесли с собой св. Франциска и Иоанна Крестителя[236]. Любопытно, что поклонение католическим святым часто принимало языческие формы: им приносились жертвы (чаще маис), во время праздников танцоры пытались имперсонифицировать святых — подобно тому, как раньше, во время языческих церемоний, танцор имперсонифицировал богов[237]. Таким образом, мы видим, что некоторый набор символов (головные уборы, одежда, цветы) и церемоний (песни, танцы, игра на музыкальных инструментах), имеющих значение в дохристианских религиях, сохранился и в колониальный, и в постколониальный период.

Некоторые персонажи из ацтекской мифологии дошли до наших дней, но уже в видоизмененной форме. Из божеств и сверхъестественных существ они превратились в призраков и стали персонажами городских легенд. Некоторые стали не только достоянием ацтекской культуры, но и важным элементом мексиканской популярной культуры. В первую очередь речь идет о Ла Йороне, или Плакальщице, — призраке плачущей женщины (от исп. llorar — плакать).

Согласно общеизвестной версии легенды, при жизни Ла Йорона была красивой женщиной, которая полюбила знатного ранчеро, вышла за него замуж и родила ему двоих сыновей. Однако вскоре она застала своего мужа за изменой и в пылу слепой ярости решилась на страшную месть. Обманутая женщина привела своих детей к реке и утопила их. Но затем, наконец осознав, что совершила, она бросилась в те же воды, которые поглотили ее сыновей. В наказание за преступление дух этой женщины был проклят и обречен на вечные скитания в поисках своих погибших детей.

Еще в одной версии легенды рассказывается о том, что Ла Йорона не выходила замуж и родила детей вне брака. Однако вскоре она узнала, что ее возлюбленный женился. Обманутая мать испугалась, что он отберет у нее детей и их будет воспитывать чужая женщина, потому решилась на детоубийство. Вне зависимости от вариаций мотива итог один: Ла Йорона топит своих детей и затем топится сама[238].

С наступлением темноты Ла Йорона появляется возле водоемов и зовет сыновей, пронизывая ночную тишину жутким плачем. Она описывается как женщина, облаченная в мокрое белое платье и с длинными черными волосами, которые ниспадают на ее лицо и скрывают его. Если навстречу ей попадется ребенок, то она заберет его с собой, приняв за своего. В некоторых версиях легенды описывается, что жертвами призрака также могут стать мужчины. Однако встречаются вариации, в которых говорится, что пол и возраст жертвы не важны: кто бы ни столкнулся с мстительным призраком, спастись от него невозможно. Поэтому все, кто встретил Ла Йорону, бесследно исчезают, и их души оказываются обречены на вечные скитания.

Легенда о Ла Йороне обрела форму в колониальную эпоху и передавалась из поколения в поколение в устном формате, обрастая новыми вариациями и деталями. Точно неизвестно, когда именно появляется первое записанное упоминание о ней. Правда, в XIX в. было написано и опубликовано одноименное стихотворение, принадлежавшее авторству мексиканского теософа и поэта Мануэля Карпио. В его версии Ла Йорона — женщина, погибшая от руки ревнивого супруга, и, помимо ночных появлений и плача, она не имеет ничего общего с известной легендой[239].

Несмотря на довольно позднее формирование этого персонажа, его происхождение может уходить корнями глубоко в доиспанскую эпоху. Существует несколько персонажей в ацтекской и майяской мифологии, с которыми ее принято отождествлять, например богиня-змея Сиуакоатль. Данная параллель проводится только исходя из свидетельств, записанных Бернардино де Саагуном. Там Сиуакоатль описывается как одно из предзнаменований, которые были даны ацтекам перед приходом конкистадоров под предводительством Эрнана Кортеса.

…Шестым предзнаменованием была женщина, чьи крики и завывания были слышны множество раз. Она громко плакала по ночам, причитая: «О, дети мои, скоро мы уйдем навсегда». Иногда она говорила: «О, дети мои, куда мне вас унести?..»[240]

Согласно описанию, представленному в труде Саагуна, Сиуакоатль в облике Плакальщицы имела длинные темные волосы, падающие на ее лицо, и иногда в ее руках была пустая колыбель. Однако, несмотря на очевидные сходства, полностью отождествить фольклорного персонажа колониальной эпохи с ацтекской богиней невозможно[241].

Гораздо большее сходство можно заметить между образом Ла Йороны и сиуатетео — духами, в которых превращались женщины, умершие в родах. Хотя сиуатетео считались божественными и становились спутницами Солнца, они могли украсть живых детей, поскольку при жизни не испытали счастья материнства. Подобный аспект — привязанность к детям — соединяет их и Плакальщицу. Однако и этого мало для точного утверждения, что именно представления об умерших роженицах послужили основой легенды о плачущей женщине, убившей собственных детей[242].

Часть исследователей связывают образ Ла Йороны с образом Малинче — ацтекской девушки, переводчицы и любовницы Кортеса, впоследствии родившей ему сына. По некоторым представлениям, Малинче не обрела покоя после смерти в наказание за предательство по отношению к своему народу. Однако гипотеза о том, что она послужила прототипом для Ла Йороны, не выдерживает никакой критики: Малинче не была детоубийцей и ни один аспект в ее биографии не совпадает с сюжетом легенды о Плакальщице. Вероятнее всего, такая гипотеза зародилась из-за сугубо негативного отношения мексиканцев к фигуре Малинче и «черной легенды», которая сформировалась вокруг данной исторической личности[243].

Новейшие теории о происхождении Ла Йороны обозначают ее образ как репрезентацию трагических судеб индейских женщин в колониальную эпоху (в связи с чем сейчас она даже стала одним из символов феминизма в Латинской Америке и отдельных регионах США). Однако эта трактовка образа кажется еще менее правдоподобной и жизнеспособной, чем связь с Малинче[244].

Какими бы ни были истоки легенды о Ла Йороне и кто бы ни стал ее прототипом, функция ее весьма практична. С помощью страшной сказки о призраке матери предостерегали своих детей от игр вблизи опасных водоемов, особенно в темное время суток.

Кроме Ла Йороны, в современный городской фольклор Мексики из ацтекской древности