На одной из картин должен был быть изображен «Бог во всей его славе, царствующий на небесах, окруженный ангелами и индейцами»[215]. Священник должен объяснить, что индейцы, изображенные на картине, — те, которые приняли святую католическую веру и попали в Царство Божье.

Рядом помещалась другая картина — изображение ада, где находились страшные демонические существа, и среди них… тоже индейцы — те, кто не принял святую католическую веру, или те, кто принял, но нарушал Божьи заповеди.

Третья картина должна была завершать композицию: на ней изображались две реки и две лодки. В одной из них индейцы с четками — они плывут в рай; на другой злые индейцы, убивающие друг друга, направляются в сторону ада[216]. После этого священник должен терпеливо выслушать все вопросы индейцев и повторять проповедь до тех пор, пока они не признают истинность христианского учения. Этот принцип и составляет фундамент концепции «мирной христианизации».

Еще одна трудность заключалась в том, чтобы объяснить индейцам смысл тайны исповеди и понятия греха и греховности. Последняя связывалась в сознании ацтеков с нечистотой тела, поэтому часто вся исповедь строилась вокруг рассказов о сексуальной жизни и пьянстве[217]. Состоянием опьянения индейцы оправдывали многие свои неразумные поступки. Как сообщает Бернардино де Саагун в своей «Всеобщей истории Индий»[218], всю ответственность за последствия неадекватных действий в измененном состоянии сознания индейцы возлагали не на одурманенного человека, а «на бога вина или само вино, считая, что зло совершил не сам человек, а божество или, лучше сказать, дьявол, которым и был этот Тескацонкатль»[219].

Результатом политики христианизации должна была бы стать изменившаяся картина мира и космогонические представления местных жителей: политеизм и вариативность должны были уступить место идее единого Бога-Творца. Так ли это было на самом деле?

В историографии существует мнение, что ацтеки после испанского завоевания были не столько обращены в христианство, сколько обучены основным его положениям[220]. С другой стороны, именно гибкость, отсутствие жестких форм и единого канона, наличие развитого пантеона богов в мезоамериканских религиях позволили ацтекам интегрировать христианство в свою мировоззренческую систему, приняв Иисуса, Деву Марию и многочисленных святых как новых божеств. Это способствовало возникновению многочисленных синкретических форм индейской религиозности, которые мы можем наблюдать и сегодня.

Прекрасным примером того, какие формы приобрело смешение ацтекской и христианской религий, можно назвать работы индейских историков конца XVI — начала XVII в., которые часто предваряли свои сочинения сообщениями о возникновении мира и людей. Одним из таких авторов был Доминго Чимальпаин. Он родился в провинции Чалько в 1579 г. и был потомком знатного индейского рода. Стоит отметить, что в первую очередь монахи стремились крестить верхнюю прослойку общества[221], полагая, что более высокие интеллектуальные способности знати помогут быстрее понять суть христианской доктрины. Предположительно, еще ребенком Доминго Чимальпаин был перевезен в Мехико, где получил образование в одной из францисканских школ, а в 1593 г. стал церковнослужителем.

Доминго Чимальпаин первую главу «Восьми сообщений из Кулуакана» посвятил теме сотворения мира и человека. Хотя его рефлексия относительно мироустройства может быть понята в рамках христианской доктрины, на деле его картина мира имеет массу примечательных особенностей. Чимальпаин начинает свое рассуждение с констатации того, что все вокруг создано всемогущим Богом, и в этом его утверждении мы не находим никаких проявлений синкретизма. Автор подробно описывает семь дней творения в духе христианского учения, однако практически в следующем абзаце мы встречаем предположение, что первые люди могли быть созданы из глины[222], и это явный отголосок мезоамериканской космогонии.

Рассказывая о создании первых людей — Адама и Евы, Чимальпаин уточняет, что Адам был сотворен 23 марта после того, как совет из трех божественных начал[223] принял решение создать человека по образу и подобию своему[224]. Можно предположить, что представления Чимальпаина, будто человек был создан не по воле одного Бога, а неким коллективным решением, были связаны с представлениями ацтеков о сотворении человека. Как мы уже знаем, последние полагали, что человек был сотворен по воле сразу нескольких богов.

Описывая человека, Чимальпаин уделяет большое внимание его телесной природе и восхищается ею: «Тело человека совершенно прекрасно: он ходит прямо, может смотреть на небеса и на землю»[225]. Автор сравнивает людей с инструментами Бога: для него они подобны «молоткам, пилам и долотам»[226], которыми все делается и совершенствуется. Совершенство же самого человека, согласно индейскому историку, зависит от его воли и поведения: человек всегда имеет выбор, вести ли ему жизнь правильную или нет. Используя дихотомию «плохая — хорошая жизнь», Чимальпаин избегает понятий «грешная — праведная», поскольку христианского понятия греха не существовало в мезоамериканских религиозных представлениях. Ближайшим аналогом испанского pecado (грех) было понятие tlatlacolli, образованное от глагола itlacoa, что в переводе с науатля означает «портить, наносить вред»[227]. В доминиканской «Христианской доктрине», переведенной на науатль в 1548 г., грех определялся так: «Мы говорим “грех”, когда что-то сделано, сказано или помыслено плохо и неправильно, то, чего бы не желал Бог»[228].

Чимальпаин оптимистично смотрит на природу человека: согласно рассуждениям историка, Адам раскаялся и ему был отпущен первородный грех, после чего он попал на небеса[229]. Адам — отец всех людей, в том числе и индейцев, которые, несмотря на то что долгие годы были язычниками, не лишены понятия Бога[230].

Между тем только единицы рефлексировали относительно устройства мира и происхождения человека, большинство же индейцев не оставили никаких письменных свидетельств, касающихся их отношения к новой христианской религии. Значит ли это, что мы не можем понять особенности восприятия индейцами новой веры? Отнюдь. Синкретические формы индейской религиозности, которые наблюдаются и по сегодняшний день, — наглядный пример того, как христианское учение вошло в индейскую жизнь.

Наиболее ярко формы индейского религиозного синкретизма проявлялись в христианских праздниках. В качестве примера сочетания новых и старых традиций рассмотрим празднование одного из главных христианских праздников — Пасхи.

Монах-францисканец Херонимо де Мендиета в конце XVI в. сообщал, что индейцы празднуют Пасху c большим весельем, украшая дорогу в церковь и сам храм большим количеством цветов и растений, которых в этих краях в избытке[231]. Во время процессии маленькие дети танцуют и поют песни, после чего все собираются в патио перед церковью и под шум музыки труб и барабанов начинают вызывать духов[232].

Затем, как сообщает автор, все индейцы встают на колени и слушают молитвы священника приблизительно до трех часов дня, после чего возвращаются в патио