Эта новость пробудила ее интерес.

— Из-за Монтегю?

Он пожал плечами.

— Возможно, в какой-то степени, но я подозреваю, что это связано с моим последним появлением в Румынии, совпавшим с визитом Верховного Правителя. Пресса в других европейских странах менее контролируется, в сравнении с Великобританией. Как только одна газета подхватывает сенсацию, этой новости не нужно много времени, чтобы разлететься за пределы одной страны. Теперь я публично признан протеже Темного Лорда. Предыдущая анонимность сохранялась, безусловно, для моей защиты.

— Безусловно, — ответила Гермиона. — Однако ты был наказан за это.

— Другие люди мертвы, — холодно сказал он, — меня просто наказали.

— Значит, всего лишь две минуты Круциатуса? — язвительно сказала Гермиона.

— Пять.

Гермиона побледнела от ужаса, глядя на него снизу вверх. Он слегка улыбнулся ей.

— Не беспокойся за меня, моя добросовестная юная целительница. Это было несколько дней назад. Я живу дальше.

Последовала пауза.

— Почему ты убил Монтегю? — спросила она. Гермиона уже несколько дней лежала в постели и думала об этом. Если он собирался убить Монтегю, то почему не сделал этого немедленно? Почему публично?

Малфой ухмыльнулся.

— Я все гадал, когда же ты наконец задашь этот вопрос. Я решил, мой поступок был очевиден. Он нагло и намеренно вмешался в мое задание и поставил его под угрозу, несмотря на неоднократные предупреждения о том, что ты не должна подвергаться никакому воздействию. Я бы сделал это более формально, но с моей поездкой у меня, к сожалению, было мало времени.

— И поэтому ты убил его посреди Святого Мунго? — с сомнением произнесла она.

— Ну, я планировал убить его в больничной палате, но он попытался сбежать. Я импровизировал. А теперь, если ты закончила забрасывать меня вопросами, я полагаю, у нас впереди запланирован сеанс легилименции.

Он не смотрел ей в глаза. Гермиона не была уверена, существовала ли какая-нибудь медицинская рекомендация об использовании легилименции после травмы глаза, но Малфой, очевидно, решил не рисковать и просто пронзил ее череп.

Это было немного больнее, чем обычно, но как только он прорвался, боль начала отступать. Гермиона хотела бы найти какой-нибудь способ диссоциации, пока Малфой просеивал ее воспоминания, но легилименция всегда тащила жертву через разум вместе с легилиментом. Куда бы он ни проникал в ее сознании, Гермиона оказывалась там же.

У нее не было никаких новых воспоминаний, только более свежие повторения старых, особенно плач Джинни. Казалось, ей снилось это каждую ночь. Всегда одно и то же воспоминание. Сон всегда обрывался на одном и том же месте.

Малфой, казалось, немного колебался, прежде чем скользнуть в ее недавние воспоминания. Монтегю. Астория. Вопросы Страуд до и после его прихода.

К тому времени, когда он вышел из сознания Гермионы, она снова почувствовала руины и пустоту внутри себя. Переживание всего этого заставило ее неосознанно стиснуть зубы, пока девушка не почувствовала скрежет, пытаясь удержаться от внутреннего разрушения.

Она перекатилась на бок и свернулась калачиком.

Малфой тихо вздохнул, но не сказал ни слова. Он задержался еще на несколько мгновений, прежде чем она услышала, как он уходит.

Гермиона лежала в постели, стараясь ни о чем не думать, желая просто отвлечься.

Ужас поглотил ее, как саван; как холод призрака, он неотвратимо обволакивал ее.

Девушка не могла от него избавиться. Она даже не потрудилась попробовать.

На следующий день после визита Страуд Гермиона впервые после Равноденствия покинула свою комнату. Она не выходила за пределы Северного крыла, бесцельно блуждая. Тихая. Дрейфующая из комнаты в другую. От окна к окну.

По мере того как зрение продолжало восстанавливаться, она могла видеть достаточно ясно, чтобы обнаружить, что весна наконец начала расцветать в поместье. Холодная серая английская усадьба начинала наполняться едва заметными проблесками свежей зелени, выглядывающими из-под верхушек ветвей деревьев и осторожно пробивающимися из темной почвы.

Наблюдать, как медленно наступает весна, было почти равносильно надежде.

Вот только то место внутри Гермионы, где когда-то жила надежда, теперь казалось дырой. Словно кто-то протянул руку и вырвал эту часть из неё. Там, где когда-то цвела надежда, теперь не было ничего, кроме болезненного и разъедающего ее страха.

Но все равно — весна была прекрасна.

Было удивительно обнаружить, что в мире все еще существовали прекрасные, незапятнанные вещи. Это казалось противоестественным.

Иррациональным. Гермиона понимала, что правление Волдеморта не затмевает звезд на ночном небе, не разрушает последовательности Фибоначчи и не оскверняет цветение первых весенних крокусов. Но почему-то ее поразило, что она все еще в состоянии замечать эту красоту.

Девушка считала, что уродливая пустота ее жизни указывала на то, что безликая холодность и жестокая красота были единственными вещами, оставшимися в пределах ее видимости.

Когда она смотрела на поместье, которое обновлялось и начинало впускать в себя новую жизнь, что-то внутри Гермионы съежилось.

Если бы у нее появился ребенок... это было бы прекрасно. Незапятнанный. Чистый, гладкий и розовый. С доверчивыми глазами, которые знали бы только добро и теплоту. С руками, которые тянулись бы к любому, кто потянулся бы к нему. Прекрасное создание. Чистое, как весна. Сладкое, как лето.

А потом его заберут. Гермиона умрет, и ее ребенок останется позади. Одурманенный извращенными понятиями о жизни, раненый и искалеченный внутри. Потом он станет холодным, жестоким монстром, как Малфой, и Астория, и остальные Пожиратели Смерти.

Гермиона оторвалась от окна, перед которым стояла, и поспешила в другие комнаты Северного крыла. Комнаты без окон. Ей не хотелось думать ни о весне, ни о жизни, ни о детях, ни о красоте, ни о добре.

Она не хотела думать о прекрасных вещах, которые были для неё испорчены. Или о той красоте, которая все еще оставалась. Это превращало ее существование в еще более сильную пытку, пока не становилось физически больно думать... дышать... жить.

Если бы только человек мог умереть, просто страстно желая этого.

Она не могла есть. Она едва могла проглотить хоть каплю воды. Когда принесли набор из пяти зелий с запиской от Страуд, она запихнула их в шкафчик в ванной.

Страх все сильнее сжимался вокруг ее сердца день за днем — осознание того, что ее следующий период фертильности становился все ближе.

Малфой неожиданно вошел в ее комнату, и Гермиона чуть не разрыдалась от стресса.

Он выглядел достаточно напряженным, чтобы взорваться, когда смотрел на нее.

Она подскочила, поднявшись на ноги, словно ее ударило током, и замерла.

Последовала пауза, и на лице Малфоя вдруг мелькнуло