И затаила дыхание.

Ничего не сработало – я так и осталась человеком.

Я стянула ночную рубашку в надежде, что ноги покрылись ВОСХИТИТЕЛЬНОЙ ВОЛЧЬЕЙ ШЕРСТЬЮ. Вдруг преображение и правда было медленным и запоздалым, как у дяди Эдгара?..

Но ничего не поделаешь – шерсть я тоже не обнаружила.

Изо всех сил стараясь не падать духом, я метнулась в ванную и поскрежетала зубами перед зеркалом над раковиной, которое, в отличие от комнаты, освещали две яркие свечи. Я изучила свои клыки, чтобы понять, стали ли они ОСТРЕЕ, чем вчера.

Но они выглядели как обычные нормальные человеческие зубы.

Единственным отличием от вчерашней ночи было то, что свежевыстиранная ночная рубашка стала мне немного маловата. Вероятно, это проделки ЗЛОБНОГО ШУТНИКА, который живёт в стиральной машинке и обожает воровать носки. Разочарованная, я вернулась в комнату. Мгновение спустя кто-то постучал в дверь.

– Проснулась, моя паучинка? – произнёс мамин голос.

– Обслуживание НОМЕРОВ! – пошутил папа. – Яичница из вороньих яиц и свежевыжатый сок белладонны!

– Уходите! – крикнула я и, бросившись на кровать, забралась под одеяло. – Я не хочу никого видеть!

Но дверь всё равно открылась.

– Миртилла, мой кошмарик, что на тебя нашло? – заволновалась мама.

– Вы меня ОБМАНУЛИ! – выпалила я. – Вы сказали, что я перевоплощусь позже, как мой прапрадед Эдгар, но я по-прежнему человек!

Я услышала, что родители перешёптываются друг с другом, и выглянула из-под одеяла. Как и прошлой ночью, они, казалось, совсем не беспокоились из-за того, что я не могу ПРЕОБРАЗИТЬСЯ, и это меня ещё больше разозлило. Я рывком натянула одеяло на голову.

– Паучинка, мне так жаль, что церемония не сработала, – сказала мама. – Но знай: я, папа и все остальные в семье любим тебя любой, будь ты монстром или человеком.

– Конечно, – добавил папа. – Ты такая, какая есть, и нам всё равно, как ты выглядишь.

– А мне не всё равно! – возразила я. – Я не хочу оставаться единственным человеком в семье, это несправедливо! ЭТО УЖАСНО!

Мама вздохнула:

– Я понимаю, как ты расстроилась, паучинка. И сейчас ты злишься и имеешь на это полное право. Но знай, что, стоит тебе вылезти из постели и выйти из комнаты, там, снаружи, тебя ждёт семья, готовая всегда и во всём тебя поддержать.

На этот раз я промолчала: и потому, что всё ещё злилась, и потому, что боялась РАСПЛАКАТЬСЯ.

Родители не выдержали этой немой сцены.

– Я оставлю завтрак на столе, – сказал папа. – Здесь блинчики с подгоревшими сливками – как ты любишь.

Я подождала, пока дверь закроется, а потом вылезла из постели.

Завтрак выглядел аппетитно, но мне совсем не хотелось есть. Мне нужно было только объяснение. Я хотела понять, по какой ПРИЧИНЕ моё обмонстрение не сработало. И я знала, кто может ответить на этот вопрос – тот, кто придумал эту церемонию.

Родоначальник семьи Мурашек.

ПРАПРАПРАДЕДУШКА УКУС.

* * *

Мы с Ренуаром вышли из комнаты, и я быстро сбежала вниз.

Я снова могла бы воспользоваться тайным ходом в часах, но мне не хотелось столкнуться с кем-нибудь на кухне – никому не следовало знать, куда я направляюсь.

Не беспокоить прапрапрадедушку Укуса – одно из трёх негласных правил замка Мурашек (второе – не кормить летучих мышей, потому что сто лет назад было нашествие, а третье – не посещать в одиночку ЗЕРКАЛЬНУЮ ГАЛЕРЕЮ на четвёртом этаже – однажды двоюродная бабушка Аметиста там заблудилась и два месяца искала дорогу домой).

Выйдя из своей башни, я сразу столкнулась с трудностями. Дело в том, что практически невозможно пройти через весь замок и ни на кого не наткнуться, если только срезать путь. Но я не знала ни одного хода, который бы вёл прямо в подземелье – туда, где покоится прапрапрадедушка.

– Если что, спрячешься в доспехах, – шепнула я Ренуару, когда на цыпочках кралась по коридору, а он следовал рядом, похлопывая крыльями.

– КУДА ИДЁШЬ? – вдруг спросил голос у меня за спиной. Я застыла посреди коридора, а потом обернулась. Это был мой брат Отис.

– Да никуда, – ответила я. – Ты не видел, как я вышла из башни, договорились?

Отис скрестил руки на груди:

– Если не скажешь, куда направляешься, я всё передам маме и папе.

– Не вздумай…

– МАМА-А!

– Ладно, ладно, хорошо, – сдалась я. – Я собираюсь навестить прапрапрадедушку Укуса.

– Разве ты не знаешь, что его нельзя тревожить? – удивился Отис. – Последнего, кто нарушил его тысячелетний сон, семь лет преследовали НЕСЧАСТЬЯ.

– Только он может знать, почему моё обмонстрение не сработало. Поэтому иди, куда шёл, и позволь мне спокойно добраться до подземелья!

Я отвернулась от Отиса и направилась дальше, но тут услышала:

– Я хочу пойти с тобой.

– Даже не думай! – возразила я.

Брат глубоко вздохнул, а потом заорал со всей мочи:

– МАМА-А-А-А-А-А-А-А!

Я бросилась к нему и заткнула его рот рукой.

– Ладно, лохмач! – рыкнула я. – Пойдём вместе, но пеняй на себя, если нас вычислят.

– Быть такого не может, я знаю секретный ход, который ведёт прямо в ПОДЗЕМЕЛЬЕ, – ухмыльнулся он, обнажив свои острые зубы оборотня.

– Это правда?

Возможно, мне повезло, что я наткнулась на брата.

Отис повёл меня по коридору к натюрморту, который висел на стене. Он снял картину, и за ней обнаружилась крошечная деревянная дверца.

– Что это? – заинтересовалась я.

– Старый лифт в кухню, – гордо ответил Отис. – Семья им не пользуется, поскольку там поселился ПРОЖОРЛИВЫЙ ДУХ, который поедал все блюда, предок того духа, который живёт в кладовой.

– Ты уверен, что он ведёт в подземелье? – усомнилась я, а Отис тем временем открыл дверцу и влез в пыльную кабину.

– Он проходит через весь ЗАМОК, включая башни, – заверил он.

Выбора у меня не было, поэтому я пожала плечами и запрыгнула в лифт, а за мной последовал Ренуар.

– И что теперь? – спросила я.

– А теперь держись крепче, – ответил брат. Он дёрнул за верёвку, которая свисала сверху, и лифт адски заскрипел, как гильотина, которую не смазывали веками.

Я заткнула уши, и в это же время кабина, в которой мы находились, понеслась вниз так быстро, что мне пришлось взять на руки Ренуара, который перепугался не меньше меня. Только Отису было весело: пока лифт нёсся вниз, он радостно присвистывал.

– Мы же РАЗОБЬЁМСЯ! – завопила я.

Отис снова схватил верёвку и потянул её изо всех сил. Лифт опять издал отвратительный звук, худший, чем царапанье по камню, и движение замедлилось. Мы приземлились с сильным грохотом, но, по крайней мере,