шелку другого-то не поставишь. Из кости скучно, из перламутра — банально. Жемчуг будет хорош, но жемчуг не каждая купит… А стекло — аккурат что надо! Цвет чистый, форма изящная, вроде и украшает — но и внимание не отвлекает. Ты посмотри новые образцы, поприкладывай к тканям, — крохотный, субтильный, как эльф, пан Цысек выпорхнул из-за стеллажей, с которых широкими птичьими крыльями свисали отрезы набивного ситца. — Будешь покупательнице к шелку сразу и пуговицы предлагать. Слушай, Иренка… — он замялся, смущенно пригладил одуванчиковый пух над ушами. — Ты же учебу закончила, так?

Ирена молча кивнула. Она знала, о чем пойдет разговор — потому что хорошо его помнила. Пан Цысек сейчас предложит ей место продавщицы — с перспективой войти в совладение магазином. Тогда она отказалась, потому что уже знала свое будущее. Она, Ирена Забельская, выйдет замуж за Богуслава Фабиана. А разве может шановная пани Фабианова работать в лавке?

Но то тогда…

— Вот и молодец. Учеба, она всегда на пользу, хоть парню, хоть девице, — глубокомысленно закивал пан Цысек. — Учеба мозги развивает, а без мозгов человеку никуда. Моя Даринка… — он запнулся, рвано, прерывисто вздохнул. — Даринка тоже хорошо училась. Я надеялся, она потом на мое место встанет. Но не дал бог, не дал… Вот я и подумал. Иренка, девочка. А ты не хочешь ко мне продавщицей пойти? Не помощницей, как сейчас, а на полный контракт? Чтобы на весь день. А я тебе и отпуск выделю — недели две, не меньше, и на все церковные праздники выходные. Разве ж я зверь какой, чтобы юную душу к молитве не отпустить? Дело ты уже знаешь, будешь работать, продавать — а я начну тебе бухгалтерию показывать. То, се, тут немного, там немного… Ты быстро выучишься! — пан Цысек, воодушевляясь, говорил все быстрее и быстрее. На носу у него проступили капельки пота, полумесяцы очков вспыхивали в косых лучах утреннего солнца. — Жить можешь прямо тут, над лавкой. На втором этаже и спальня есть, и кухня, и ванная. Без горячей воды, правда — но долгое ли дело на плите согреть? Зато бесплатно! И удобно. Не нужно по улицам грязь собирать, по лестнице спустилась — и уже на месте. Ну, как? Согласна?

Пан Цысек умолк, нервно путая в пальцах портновский метр. Он ждал ответа. А Ирена не знала, что отвечать. Правильное решение было очевидным. Конечно, она должне была согласиться! Сорок лет назад пан Цысек потерял дочь, ту самую Даринку, о которой так часто вспоминал. Потом умерла жена, сын уехал в Федеративные штаты после какой-то неприятной истории с игрой в карты. Старенький, одинокий пан Цысек привязался к юной помощнице, искренне заботился о ней и опекал — в меру своих невеликих сил. Если Ирена собирается отказать Богусю — а она определенно собирается! — нужно использовать эту возможность. Это же такой шанс! Богатая лавка в столице, в хорошем, бойком месте — на перекрестье двух улиц, одна из которых ведет к костелу, а вторая — к ярмарочной площади. И совладение… Не сейчас, в перспективе, но сколько той перспективы осталось. Пану Цысеку уже семьдесят восемь. И место Ирене он предлагает как правопреемнице и наследнице. Нужно быть полной дурой, чтобы этого не понять.

Стабильная, надежная работа. Постоянный доход, который может быть больше, может быть меньше, но никогда не иссякнет полностью. Никаких страхов, никаких переживаний. Тихая, спокойная жизнь среди бесконечных рулонов тканей, бобин кружева, россыпей пуговиц.

Хочет ли этого Ирена?

Чего она на самом деле хочет?

— Это очень серьезное предложение, — скромно потупила очи Ирена, придавая лицу приличествующее ситуации выражение — кроткое, нежное и смущенное. — Мне нужно подумать.

— Конечно! Подумай! Подумай, деточка, отчего же не подумать, — пан Цысек, расплывшись в беззубой улыбке, потрепал ее сухонькой ладошкой по плечу. — Ну, я пойду тогда. Нужно новый товар подготовить. А ты пока тут похлопочи. И не забудь табличку, мы уже пять минут как должны были открыться.

Кивнув, Ирена торопливо направилась к двери. «Лучше кружева и ткани для дам» открывались ровно в половину десятого, это незыблемое правило соблюдалось годами. Ирене даже неловко стало, что именно она оказалась причиной столь вопиющего нарушения традиций. Перевернув деревянную дощечку другой стороной, Ирена возвестила всему миру, что теперь заведение «ОТКРЫТО». И щелкнула замком. Обычно после этого ничего не происходило. Никто не станет дежурить у крыльца, чтобы ворваться в магазин тканей. Это ведь не аптека и не пожарная служба. Но сегодня был особенный день.

Очень, очень особенный.

— Приветствую, — пани Фабиан величественно вплыла в дверь, задев Ирену широким подолом траурного платья. Такой фасон уже лет двадцать как не носили — с роскошными драпировками полонез, стекающими от талии каскадом черного шелка, с турнюром, подпирающим юбку пониже спины, отчего бедра казались широкими, а талия — узкой и хрупкой.

— Добрый день, — Ирена отступила в сторону, пропуская первую посетительницу в магазин. Конечно, она ничего не будет покупать, но правило есть правило: клиенткам в «Лучших кружевах и тканях» всегда были рады. — Вы очень удачно зашли, пани Фабиан. Вчера вечером к нам привезли партию шелка — совершенно нового, такого пока ни у кого нет. Желаете посмотреть?

— Нет. Я хочу… Я хочу… — глаза пани Фабиан растерянно скользили по полкам. — Вот! Я хочу белый ситец. Тонкий, для ночной сорочки.

— Отлично! Сейчас подберу вам самый лучший, — Ирена, присев в вежливом книксене, устремилась к стеллажам. Работа была напрасной — никакого ситца пани Фабиан не хотела. Но обнаруживать это знание Ирена не могла, а потому стащила тяжеленный рулон с крепления и поволокла к раскроечному столу. — Вот, посмотрите. Тонкий, но не просвечивает, мягкий, к коже так и ластится. И шовчик получается тоненький, — она свернула ткань в рубчик, позволив пани Фабиан оценить его толщину. — Если хорошими нитками шить, вы эту рубашку на теле вообще не почувствуете.

— Да-да, замечательно… — пани Фабиан бездумно мяла ситец в руках, перебегая взглядом от пуговиц к пряжкам, от полок с нитками к сверкающему арсеналу иголок и спиц. — Чудесный шелк…

— Это ситец, — не удержалась Ирена. В этой поправке было столько же смысла, сколько и в восхвалениях ткани, но игра удивительным образом затягивала. Как будто ты приняла на себя роль, от которой уже не могла отказаться — даже если понимала, что зритель не смотрит на сцену.

— Да, конечно. Ситец. Это ситец… — пани Фабиан прикусила узкую губу.

Сейчас она была хороша. Все еще хороша — хотя давно перешагнула пятидесятилетний рубеж. Сколько ей сейчас? Пятьдесят пять? Пятьдесят шесть? Тонкое нервное лицо, еще