— Потому что. Это… Это… — Мейбаумова, мучительно сведя брови, уставилась на шкатулку, словно ожидая подсказки. — Это наследство. Подарок от мамы.

— А. Тогда понимаю, — тут же сговорчиво кивнула Ирена. — Я мамины подарки тоже берегу. Паспорт восстановить можно, а это…

— Вот именно. Есть вещи, которые восстановить нельзя, — Мейбаумова, вздохнув, еще крепче прижала к себе шкатулку.

Через некоторое время из дома вывалились кашляющие, чихающие горничные и кухарка. А потом вышел единственный мужчина — конюх, он же дворник, он же водонос. В свете газового фонаря он поднял над головой нечто странное — светлое, округлое, растрепанное.

— Нет никакого пожара! — прокричал он, потрясая над головой своей ношей. — Успокойтесь! Ничего не горит!

— Как не горит? А дым? Как же это? — Мейбаумова устремилась навстречу со шкатулкой наперевес.

— Да вот так. Шашки это. Которыми на постоялых дворах тараканов гоняют. Только сильные очень, ядреные.

— Шашки⁈ — Мейбаумова вытаращилась на конюха так, словно он на ниппонский внезапно перешел. — Как — шашки?

— Обыкновенно. Какие-то сволочи — простите, пани — шашек в дом накидали. Вот они и раздымились.

— А это что? — Мейбаумова указала пальцем на белое нечто.

— Булыжник. В гостиной лежал, на фортепиане. Крышку разбили, заразы, — конюх, скривившись, сплюнул в траву. — Совсем люди рассудок потеряли. Чего творят.

— Но он же… белый.

— В бумажку замотан. Там еще и чего-то написано… — конюха мрачно засопел, дергая за бечевку. Нить поддалась, бумага упала с камня и мягко спланировала на землю. Ирена, нагнувшись, тут же ее подняла и протянула Мейбаумовой.

— Вот. И правда, что-то написано.

— Сгорите в огне социального гнева, — запинаясь, прочитала Мейбаумова. — Господи! Да это же бомбисты?

— Да какие бомбисты, — досадливо махнул рукой конюх. — Хренисты, простите, пани. Бомбисты сразу бы дом взорвали. А это студенты какие-то дурью маются. Борцы за свободу, мать их. Простите, пани.

По улице разливались трели полицейских свистков, где-то вдалеке звенел головол пожарного обоза, вопили женщины, орали дети. Мейбаумова, белая как мел, бездумно смотрела на утихающие клубы дыма, сжимая в руках бумагу.

— Я… Я, пожалуй, пойду… — Ирена начала медленно пятиться к воротам.

— Что? — Мейбаумова, вздрогнув, обернулась. — А, ты… Да. То есть нет, подожди. Серафим отвезет тебя домой… — она неуверенно покосилась на конюха, что-то оживленно обсуждающих с горничными.

— Не нужно. Серафим здесь нужен. Сейчас же полиция приедет, пожарные. Я… я пройдусь, — Ирена изобразила неловкую улыбку. — Воздухом подышу. А потом извозчика возьму. Хотя… Ох, простите. Наверное, я вам нужна? Может, мне лучше остаться?

Мейбаумова бросила короткий взгляд на шкатулку.

— Нет-нет, что ты. Ступай. Я… я сама. Нечего юной девице с полицией разговаривать. Я все сама.

На что и был весь расчет. Сейчас, когда паника схлынула, Мейбаумова не желала чужого внимания. Даже внимания лучшей подруги. Ирена, быстро изобразив книксен, устремилась к воротам. Внутри, в доме осталась сумочка — но это было неважно. Все равно там только гребень, лавандовое саше и носовой платок. Правда, сумочка миленькая, из лилльской кожи… Ну да черт с ней. Не до сумочки сейчас. На кону более серьезные вещи.

Свернув за угол, Ирена углубилась в сиреневую аллею. Кисти уже отцвели, обмякли грязными тряпочками, зато кусты от частых дождей раздобрели так, что зеленые лапы вываливались поперек тропинки. Ирена шла, прислушиваясь к тишине ночи. Где-то вдалеке томно орали влюбленные жабы, рассыпал прозрачные трели соловей, ему вторила тоскливыми вскриками совка-сплюшка. Вопли и гам удалялись, таяли в теплом летнем воздухе.

В других обстоятельствах Ирена сроду не сунулась бы ночью в кусты. Но сейчас обстоятельства были не другими — а теми самыми.

Ирена внимательно смотрела по сторонам, вглядываясь в темные, колышущиеся громады кустов. Ловила движение — и все равно не заметила. Сокольский выступил из темноты бесшумно, как хищник. Вскрикнув, Ирена сначала шарахнулась — а потом рванулась навстречу и обняла его, уткнувшись лицом в грубую ткань рубахи. Тело у Сокольского было твердым, жилистым — словно сплетенным из канатов, а сердце билось мерно и часто. Окаменев от растерянности, он стоял посреди аллеи, не решаясь обнять Ирену в ответ, но и не уклоняясь от объятия. А потом, вздохнув, все же погладил ее по голове волосам — осторожно, как случайно севшую на рукав бабочку.

— Ну что вы. Все хорошо. Все закончилось.

— Да. Закончилось.

Ирена, подняв голову, отступила. Рабочий картуз на голове Сокольского смотрелся чуждо, но вместе с тем привлекательно. Лицо стало жестче, в глазах тлел опасный огонек охотника, выслеживающего дичь. Темная рубаха, перехваченная на талии поясом, штаны, заправленные в разношенные сапоги…

Ирена, встряхнув головой, глубоко вдохнула ночной воздух. От Сокольского пахло дымом, ветивером и немного потом.

— Вы зря использовали одеколон. Рабочим «Аква ди маре» не по карману, — улыбнулась она.

— Увы мне. Привычка, — покаянно развел руками Сокольский. — Ну как? Получилось?

— Да. Бриллианты в шкатулке.

— Серьезно⁈

— Да. То есть нет. Не в той шкатулке. В рукодельной. Бусинки, или пуговицы, или что-то в таком же духе.

Сокольский согнул в локте руку, и Ирена с облегчением оперлась на нее. Они медленно шли сквозь темноту, пропитанную соловьиными трелями, словно бисквит — ликером.

— Как вы справились? Сложно было? — Ирена вскинула голову. На бледном лице Сокольского лежали голубоватые лунные тени.

— Да не особенно. Труднее всего было место выбрать. Мы, конечно, прицеливались, но одно дело днем и смотреть, а совсем другое — в темноте и бросать.

— Но вы сделали все, как задумано.

— Сам удивляюсь. Даже представить не мог, что буду в окна чужого особняка шашки дымовые метать.

— Только чужого? Относительно собственного особняка, значит, фантазии были?

— Не придирайтесь к словам, — укоризненно покачал головой Сокольский. — Я порядочный человек. Я бухгалтер! А прячусь по кустам, как разбойник. Шашки швыряю, камни… Кошмар.

— Не кошмар, а приключение, — назидательно покачала пальцем Ирена. — А вы не разбойник, а детектив.

— Прямо сейчас я с трудом вижу разницу.

— Потому что модули* равны. А знаки — различны, — усмехнулась Ирена. — Вы делаете то же, что делают разбойники, но с благородными целями!

— Очень утешительно звучит. Именно так я и буду объясняться с полицией.

— Бросьте. Полиция вас не найдет.

— Вы уверены?

Ирена ненадолго задумалась.

— Совершенно. Но если вдруг что — с полицией будет объясняться Желязный. Это в его интересах!

— Значит, теперь вы готовы идти к Желязному? Ну слава богу, — Сокольский изобразил, что поворачивает в сторону проспекта — того, что ведет к агентству «Возмездие».

— Готова. Но не прямо сейчас. Прямо сейчас мне нужна ванна, — Ирена понюхала рукав платья. — Эти шашки ужасно смердят. Зря я туда столько мышиного корня