и даже восторженный сторонник мнения, что реальные ситуации, которые проживает младенец или маленький ребенок, имеют решающее значение для его развития, и не хочу создавать впечатление, будто мы уже знаем, как сделать так, чтобы все дети вырастали без эмоциональных нарушений. Конечно, я считаю, что мы уже знаем немало, и, если бы мы могли применить имеющиеся знания (а из-за нехватки обученных работников я боюсь, что вероятность этого не очень высока), последовало бы огромное увеличение человеческого счастья и сокращение частоты психологических заболеваний. Но было бы глупо полагать, что мы уже знаем достаточно, чтобы гарантировать: если опыт ребенка будет соответствовать определенным заданным критериям, он вырастет без серьезных проблем. Нам приходится иметь дело со сложными проблемами, возникающими из-за искажающего эффекта детских фантазий и его ошибочной интерпретации окружающего мира[34], но вполне могут возникать трудности, о происхождении которых пока ничего не известно. Даже о тех, которые мы хоть в какой-то степени понимаем, наши знания всё еще скудны и недостаточно основаны на систематически собранных данных. Поэтому потребность в изучении велика, и чем больше мы знаем об этих проблемах, тем больше у нас появляется возможностей для плодотворных исследований.

Какие научные подходы окажутся наиболее плодотворными? Это покажет будущее. Все исследования — азартная игра, и мы вынуждены ставить деньги на тех «лошадей», которые нам приглянулись. Лично я скорее склонен ставить на «полукровок». Мне кажется вероятным, что исследования мотивации у маленьких детей, особенно изучение того, как мать и младенец развивают свои сильно заряженные отношения, которые представляют центральный интерес для психоанализа, значительно выиграют в точности и ясности от применения концепций и методов исследования, заимствованных из европейской школы исследований поведения животных во главе с Лоренцем и Тинбергеном — часто ее называют этологией. Подозреваю, что и наше понимание когнитивного мира, который младенец и малыш строит для себя, а затем заселяет и в итоге формирует, значительно продвинется благодаря концепциям и методам исследования, впервые предложенным Жаном Пиаже. Точно так же можно ожидать, что теория научения прольет свет на процессы, которые происходят в критические месяцы и годы, когда рождается новая личность. Но сколь бы незаменимыми, по моему мнению, ни были вклады такого рода, они будут бесплодны, если их не интерпретировать постоянно в свете знаний, полученных в ходе тесного контакта с эмоциональной жизнью детей и родителей в клинических условиях, с использованием методов, которые были введены Мелани Кляйн, Анной Фрейд и другими детскими аналитиками, черпающими высшее вдохновение в работах Зигмунда Фрейда.

Послесловие

Большинство тем, затронутых выше, поднимаются в следующих главах. Обзор более поздних работ по развитию отношений матери и младенца приведен в работе Дэниела Стерна[35].

Глава 2. Этологический подход к исследованию развития ребенка

[36]

На своей ежегодной конференции весной 1957 года Британское психологическое общество организовало симпозиум на тему «Вклад современных теорий в понимание развития ребенка». Меня пригласили выступить с докладом о вкладе, который можно ожидать от этологии, а других — о теории ассоциативного научения, психоанализе и «строителях систем» — Пиаже и Фрейде. Все четыре доклада были опубликованы позже в том же году.

Центральная проблема как клинической, так и социальной психологии — природа и развитие отношений ребенка с другими людьми. В своем подходе к ней психологи обычно выбирают один из двух путей: если они ориентированы на академическую науку и эксперимент, то, вероятно, предпочтут ту или иную форму теории научения; если же они ориентированы клинически, то следуют той или иной форме психоанализа. Оба подхода привели к ценным результатам. Однако попытки связать один взгляд с другим были немногочисленными и не очень успешными, а взаимное недоверие и критика между приверженцами оказались обычным делом.

Психоаналитики с самого начала представляли социальные отношения человека как опосредованные инстинктами, которые «растут» из биологических корней и побуждают к действию. Психоаналитическая теория во многом касалась этих инстинктов, их последовательного и постепенного появления в онтогенезе, постепенной и не всегда успешной организации в более сложные целостности; конфликтов, возникающих, когда два или более инстинкта активны и несовместимы; тревоги и вины, которые они порождают; и защит, призванных справляться с ними. Поглощенные этими примитивными человеческими страстями, которые из-за грубых инструментов, доступных для управления ими, способны, как мы знаем по горькому опыту, спровоцировать нас на поступки, о которых мы позже сожалеем, психоаналитики часто проявляли нетерпимость к подходу теоретиков научения. В их постулатах мало места для человеческих чувств или мотивации, проистекающей из бессознательных и иррациональных глубин. Клиницисту кажется, что теоретик научения всегда пытается втиснуть галлон буйной человеческой натуры в пинтовую кружку чопорной теории.

Теоретики научения, в свою очередь, критикуют психоаналитиков. Определения инстинкта заведомо неудовлетворительны и склонны вырождаться в аллегории. Клинические отчеты объемны, но записи систематических наблюдений немногочисленны. Экспериментальный метод отсутствует в принципе. Хуже того: гипотезы часто сформулированы так, что они не поддаются проверке. А это фатально для научного прогресса. Теория научения, как справедливо утверждается, определяет свои термины, формулирует гипотезы операционально и переходит к их проверке с помощью правильно спланированных экспериментов.

Я стремился быть и клиницистом, и ученым, поэтому остро ощущал этот конфликт. Как клиницист я считал подход Фрейда более плодотворным. Во-первых, он привлек внимание к психологическим процессам, имеющим непосредственное клиническое значение. Во-вторых, ряд его понятий, использующих динамическое бессознательное, был практичным и полезным способом упорядочивания данных. И все же как ученый я ощущал беспокойство по поводу ненадежного статуса многих наших наблюдений, неясности гипотез и, прежде всего, отсутствия какой-либо традиции, требующей проверки гипотез. Полагаю, что этим недостаткам мы обязаны спорам, слишком часто жарким и бесплодным, которые характеризовали историю психоанализа. Как, спрашивал я вместе со многими моими коллегами, мы можем подчинить психоанализ более строгой научной дисциплине, не жертвуя его уникальным вкладом?

Именно пребывая в таком умонастроении, я впервые узнал о работах этологов. Я сразу пришел в восторг. Здесь была группа биологов, изучающих поведение диких животных, которые не только использовали понятия, такие как инстинкт, конфликт и защитный механизм, необычайно похожие на те, что применяются в повседневной клинической работе, но и создавали прекрасно детализированные описания поведения и разработали экспериментальную технику для проверки своих гипотез. Сегодня их работы меня так же восхищают, как и тогда. Этология, на мой взгляд, изучает соответствующие явления научным способом. Поскольку она исследует развитие социального поведения, особенно семейных отношений у низших видов, на мой взгляд, она изучает поведение, аналогичное, а возможно, иногда даже гомологичное многому из того, что касается клинической практики; поскольку она