того, как были сформулированы различные версии клинической теории. Известно, что у очень многих видов любая ситуация, ставшая для особи знакомой, воспринимается так, будто она обеспечивает безопасность, а любая другая ситуация — с осторожностью. Реакция на новизну (незнакомое) амбивалентна; с одной стороны, она вызывает страх и желание удалиться, с другой — любопытство и желание исследовать. Какая из этих противоположных реакций станет доминирующей, зависит от многих переменных: степени новизны ситуации, присутствия или отсутствия компаньона, а также от того, является ли реагирующий индивид зрелым или незрелым, бодрым или утомленным, здоровым или больным.

О том, почему свойства знакомого и незнакомого должны так сильно влиять на поведение, мы поговорим в конце этой главы, с особым акцентом на их роли в обеспечении защиты.

Пока влияние знакомого и незнакомого на поведение человека не учитывалось, условия, побуждающие ребенка привязываться к матери, были малопонятны. Наиболее правдоподобная точка зрения, разделяемая Фрейдом и большинством других психоаналитиков, а также теоретиками научения, заключалась в том, что кормление матерью — главная переменная. Эта теория вторичного влечения, хотя и не подкрепленная систематическими доказательствами или аргументами, вскоре стала широко принятой и естественным образом привела к двум другим взглядам, причем оба привлекли множество сторонников. Один заключается в том, что происходящее в первые месяцы жизни должно иметь особое значение для последующего развития. Второй — в том, что, как только ребенок научился есть сам, у него нет больше причин требовать присутствия матери: следовательно, он должен перерасти «зависимость», которая с этого момента клеймится как инфантильная или детская.

Принятая здесь точка зрения, подкрепленная многочисленными данными[212], заключается в том, что пища играет лишь маргинальную роль в привязанности ребенка к матери, что поведение привязанности проявляется сильнее всего[213] на втором и третьем годах жизни и сохраняется с меньшей интенсивностью неопределенно долго, а его функция — защита. Следствиями этого взгляда становится то, что недобровольная разлука и утрата потенциально травматичны в течение младенчества, детства и подросткового возраста, а при соответствующих степенях интенсивности склонность проявлять поведение привязанности — явление здоровое и ни в коем случае не инфантильное.

Из того же традиционного предположения — что ребенок привязывается к матери из-за своей зависимости от нее как источника физиологического удовлетворения — происходят понятия и терминология «зависимости» и «независимости». Сторонники теории вторичного влечения утверждают: как только ребенок сможет обеспечивать себя сам, он должен стать независимым. Следовательно, в дальнейшем признаки зависимости должны рассматриваться как регрессивные. Таким образом, любое сильное желание присутствия фигуры привязанности начинает рассматриваться как выражение «инфантильной потребности», части «детского» Я, которое должно было остаться в прошлом.

Как термины и понятия, с помощью которых можно выразить выдвигаемую здесь теорию, «зависимость» и «независимость» вызывают ряд серьезных возражений; поэтому они заменены такими терминами и понятиями, как «доверие к», «привязанность к», «опора на» и «самостоятельность» (опора на себя). Во-первых, зависимость и независимость неизбежно воспринимаются как взаимоисключающие понятия; на самом же деле, как уже подчеркивалось, опора на других и самостоятельность не только совместимы, но и дополняют друг друга. Во-вторых, описание кого-то как «зависимого» неизбежно несет в себе уничижительный оттенок, а как «полагающегося на другого» — нет. В-третьих, понятие привязанности всегда подразумевает одного (или нескольких) особо любимых людей, а понятие зависимости не влечет таких отношений, скорее оно анонимно.

Также особая роль, отводимая кормлению и оральности в психоаналитическом теоретизировании, сильно влияет на понятие внутреннего объекта, которое во многом двусмысленно[214]. На его место можно поставить понятие, заимствованное из когнитивной психологии и теории управления, о том, что индивид развивает внутри себя одну или несколько рабочих моделей, представляющих основные черты мира вокруг него и себя как действующего лица в нем. Такие рабочие модели определяют его ожидания и прогнозы и предоставляют ему инструменты для построения планов действий.

То, что в традиционной теории называется «хорошим объектом», может быть переформулировано в этих рамках как рабочая модель фигуры привязанности, которая воспринимается как доступная, заслуживающая доверия и готовая помочь, когда к ней обращаются. А то, что в традиционной теории называется «плохим объектом», может быть переформулировано как рабочая модель фигуры привязанности, которой приписываются такие характеристики, как неопределенная доступность, нежелание реагировать и помогать или, возможно, вероятность враждебной реакции. По аналогии считается, что индивид конструирует рабочую модель себя, на которого другие будут реагировать определенным предсказуемым образом. Понятие рабочей модели Я охватывает данные, которые в настоящее время осмысляются в терминах образа Я, самооценки и т. д.

Крайне важно оценить степень, в которой такие рабочие модели можно считать валидными продуктами фактического опыта ребенка на протяжении многих лет или искаженными версиями такового. Исследования первой половины XX века в сфере семейной психиатрии предоставили много данных, свидетельствующих о том, что форма, которую принимают модели, на самом деле гораздо сильнее определяется фактическим опытом ребенка в детстве, чем предполагалось ранее. Эта область настоятельно требует квалифицированного исследования. Одна из конкретных клинических и исследовательских проблем заключается в том, что люди с нарушениями, по-видимому, часто сохраняют внутри себя более одной рабочей модели как мира, так и своего Я в нем. Более того, такие множественные модели часто несовместимы друг с другом и могут быть относительно бессознательными.

Вероятно, это достаточно красноречиво показывает, что понятие рабочих моделей занимает центральное место в предлагаемой схеме. Оно способно описывать многие аспекты структуры личности и внутреннего мира способами, допускающими точность и строгое исследование.

Таким образом, теория, выдвигаемая здесь, не только изложена другим языком, но и содержит ряд понятий, отличных от традиционных. Помимо прочего, эти понятия позволяют по-новому подойти к вековой проблеме сепарационной тревоги, которая в крайних формах враждебна развитию самостоятельности.

Проблема сепарационной тревоги

Многочисленные наблюдения за поведением маленьких детей, когда их забирают от родителей и помещают в незнакомую обстановку с незнакомыми людьми, описанные Джеймсом Робертсоном и его коллегами, к 1970-м не были полностью интегрированы в клиническую теорию. Не было согласия относительно того, почему этот опыт должен быть настолько мучительным для ребенка в тот момент и почему впоследствии он должен испытывать такой сильный страх, как бы это не случилось снова.

Был проведен ряд экспериментов на молодых обезьянах, в которых испытуемых приматов разлучали с матерью, обычно примерно на неделю. Какими бы ни оказались различия между реакциями обезьян и людей в такой ситуации, сразу бросаются в глаза сходства. У большинства изученных видов обезьян протест при разлуке и депрессия во время нее очень выражены, а после воссоединения цепляние за мать значительно усиливается. В последующие месяцы, хотя индивидуальные особенности варьируются, разлученные детеныши в среднем склонны