будущего и предлагали ли практическую помощь. Поскольку цель опроса состояла лишь в том, чтобы выяснить, как сами вдовы запомнили свое общение с окружающими, не предпринималось никаких попыток проверить, насколько их рассказы совпадали с рассказами людей, с которыми они контактировали.

При сравнении ответов двух групп вдов наметились следующие различия. Те, чье состояние через двенадцать месяцев было неблагоприятным, сообщали, что получали слишком мало поощрения как для выражения своего горя и гнева, так и для разговоров об умершем муже и о прошлом. Они жаловались, что вместо этого окружающие, казалось, осложняли выражение чувств, настаивая на том, чтобы она взяла себя в руки или контролировала себя, напоминая, что в конце концов не одна она страдает и что было бы разумно взглянуть в лицо проблемам будущего, а не непродуктивно зацикливаться на прошлом. Напротив, вдовы с довольно хорошим исходом сообщали, как люди, с которыми они контактировали, облегчали им возможность плакать и выражать всю полноту своих чувств; и они описывали, каким облегчением была возможность свободно и подолгу говорить о прошлых днях с мужем и обстоятельствах его смерти.

Как нам интерпретировать эти данные? Очевидное объяснение, и, возможно, наиболее вероятное, заключается в том, что отношение этих друзей и родственников заставляло вдову подавлять или избегать выражения горя и что патологический исход наступил вследствие этого. В качестве альтернативы вдова могла приписывать друзьям и родственникам свой страх выражения чувств и винить их в собственном бессилии. Или оба процесса могли происходить одновременно.

Тем не менее формы патологического исхода, описанные Мэддисоном и Уокером, не всегда объясняются торможением или избеганием горевания; были несколько вдов, у которых наблюдался синдром хронического горевания, описанный выше. В этих случаях возможно, что переживания, о которых сообщали вдовы, отражают нарушение коммуникации, при котором семья не воспринималась как сочувствующая и помогающая. Не получая понимания и поддержки, вдова вполне могла испытывать трудности с тем, чтобы найти стимул начать все сначала, решиться на новые эмоциональные вложения в мир со всеми опасностями дальнейших разочарований и утрат. Похоже, она была склонна оглядываться назад, постоянно искать мужа, которого она могла найти только в памяти, и обрекать себя на постоянное горевание.

Это подводит нас к заключительному пункту. Нас настораживают некоторые теоретические положения, представленные в психоаналитической литературе, и термины, используемые в клинических дискуссиях. Например, нередко плач взрослых после катастрофической утраты называют «регрессией», а сильное желание общества другого человека, цепляние, описывают как выражение «инфантильной зависимости». Мы считаем такое теоретизирование ошибочным с научной точки зрения; вдобавок, если перенести его в клиническую работу, оно может лишь усилить тенденцию скорбящего чувствовать вину и стыд за те чувства и поведение, выражение которых, по нашему мнению, поможет ему лучше всего.

Есть и другие слова и понятия, которые, по нашему мнению, ведут к тем же трудностям. Термины «магическое мышление» и «фантазия» следует использовать крайне осторожно. Фантазия — по определению нечто совершенно нереалистичное; поэтому называть надежды и ожидания ребенка о возвращении умершей матери «фантазией, основанной на желании» — на наш взгляд, несправедливо. Вера миссис Кью в то, что ее отец может быть все еще жив, была, как мы полагаем, ошибочной (как она и сама подозревала), но не абсурдной. Ошибки иногда случаются, и пропавшие люди действительно возвращаются, когда этого меньше всего ждут. Идеи Билла, шестнадцатилетнего мальчика, который надеялся найти свою мать, вероятно, были ошибочными, но, учитывая определенные предпосылки, это был вполне обоснованный план. Если мы избегаем таких нагруженных терминов, как «отрицание реальности» и «фантазия», и используем вместо них такие фразы, как «неверие в то, что X произошло», «вера в то, что Y все еще может быть возможным» или «составление плана для достижения Z», нам кажется, что мы способны лучше видеть мир таким, каким его видят наши пациенты, и сохранять ту нейтральную и эмпатичную позицию, с которой, как мы знаем по опыту, мы лучше всего можем им помочь.

Глава 6. Самостоятельность и условия, которые ей способствуют

[192]

Осенью 1970 года Тавистокская клиника праздновала свой золотой юбилей. Чтобы отметить это событие, клиника и родственная организация, Тавистокский институт человеческих отношений, организовали конференцию, на которой были представлены доклады, описывающие работу в этих двух учреждениях. Версия данного материала была включена в программу, а ее расширенный вариант опубликован позже в сборнике материалов конференции.

Концепция надежной базы

Появляется все больше свидетельств того, что люди всех возрастов наиболее счастливы и способны с наибольшей пользой применять свои таланты, когда они уверены, что есть один или несколько доверенных людей, которые придут на помощь, если возникнут трудности. Человека, которому доверяют, также известного как фигура привязанности[193], можно рассматривать как того, кто обеспечивает своему компаньону надежную базу, с опорой на которую тот может действовать.

Потребность в фигуре привязанности, надежной личной базе, не ограничивается детьми, хотя из-за ее остроты в ранние годы именно в этот период она наиболее очевидна и лучше всего изучена. Но есть веские основания полагать, что эта потребность распространяется также на подростков и зрелых взрослых. У последних, по общему признанию, она обычно менее очевидна и, вероятно, различается как у разных полов, так и на разных этапах жизни. По этим причинам, а также по тем, которые вытекают из ценностей западной культуры, потребность взрослых в надежной базе часто упускается из виду или даже обесценивается.

В картине функционирования личности, которая вырисовывается перед нами, присутствуют две основные группы влияний. Первая касается наличия или отсутствия, частичного или полного, заслуживающей доверия фигуры, желающей и способной обеспечить своего рода надежную базу, которая необходима на каждом этапе жизненного цикла. Это внешние, или средовые, влияния. Вторая группа касается относительной способности или неспособности индивида, во-первых, распознать, когда другой человек заслуживает доверия и готов обеспечить базу, во-вторых, после распознавания сотрудничать с этим человеком так, чтобы инициировались и поддерживались взаимовыгодные отношения. Это внутренние, или организменные, влияния.

На протяжении всей жизни эти две группы влияний взаимодействуют сложным и циклическим образом. В одном направлении тот вид опыта, который человек получает, особенно в детстве, сильно влияет и на то, ожидает ли он впоследствии найти надежную личную базу или нет, и на уровень компетентности, которой он обладает, чтобы инициировать и поддерживать взаимовыгодные отношения, когда представляется возможность. В обратном направлении природа ожиданий человека и степень компетентности, которую он привносит, играют большую роль в определении как типа людей, с которыми он общается, так и того, как они затем с ним обращаются. Из-за этих взаимодействий, какой