а также те, которые следуют за утратой в раннем детстве. Преимущество такого подхода заключается в том, что оно позволяет связать воедино ряд процессов и состояний, которые, как показывают данные, взаимосвязаны, — подобно тому, как термин «воспаление» используется в физиологии и патологии для объединения ряда процессов: некоторые ведут к здоровому исходу, другие протекают неправильно и приводят к патологии. Альтернатива — ограничение термина «скорбь» конкретной формой реакции на утрату, а именно той, «при которой утраченный объект постепенно детектируется посредством мучительной и длительной работы памяти и тестирования реальности»[180]. Однако опасность такого употребления заключается в том, что оно может привести к ожиданиям относительно того, какой должна быть здоровая скорбь, которые полностью расходятся с тем, что, как мы уже знаем, на самом деле происходит у многих людей. Более того, если предпочтение отдается конвенции об ограниченном использовании, мы сталкиваемся с необходимостью найти, а возможно, и придумать новый термин; ведь мы считаем необходимым, если мы хотим обсуждать эти вопросы продуктивно, иметь какое-то удобное слово, которым можно было бы обозначить весь спектр процессов, приводимых в действие при понесении утраты. В данном случае мы будем использовать в этом смысле термин «горевание»[181], поскольку он уже применялся видными аналитиками в довольно широком смысле, и нет никаких споров о том, что совсем маленькие дети горюют.

Все эти дискуссии не только привлекли внимание к центральной области психопатологии, но имели и ряд других явно положительных эффектов. Они показали, насколько мало мы знаем о том, как дети всех возрастов, включая подростков, реагируют на серьезную утрату и какие факторы ответственны за то, что исход в одних случаях более благоприятен, чем в других[182]; вдобавок они стимулировали ценные исследования.

Мы уже подчеркивали, насколько трудно даже взрослым полностью осознать, что кто-то из близких умер и не вернется. Детям это, несомненно, еще труднее. Марта Вольфенстайн[183] сообщает о реакциях ряда детей и подростков, потерявших одного из родителей и поступивших на психоанализ, многие — в течение года после утраты. Среди моментов, поразивших группу наблюдателей, было то, что «печальные чувства были купированы; плача было мало. Погружение в повседневную деятельность продолжалось…». И все же постепенно психоаналитики, лечившие их, осознавали, что явно или скрыто эти дети и подростки «отрицали окончательность утраты» и что ожидание возвращения умершего родителя все еще присутствовало на более или менее сознательном уровне. Такие же длительно сохраняющиеся ожидания зафиксированы Мэрион Барнс[184] у двух детей дошкольного возраста, потерявших мать в возрасте двух с половиной и четырех лет соответственно. Снова и снова эти дети продолжали выражать надежду и ожидание, что мама вернется.

Когда со временем, благодаря помощи психоаналитиков или других людей, эти дети постепенно осознавали, что мама на самом деле не вернется, они реагировали так же, как и описанные выше вдовы: паникой и гневом. Рут, пятнадцатилетняя девочка, описанная Вольфенстайн, спустя несколько месяцев после смерти матери заметила: «Если бы моя мама действительно умерла, я осталась бы совсем одна… Я была бы ужасно напугана». В другом фрагменте рассказывается, как Рут, лежа ночью в постели, иногда чувствовала отчаяние от «фрустрации, ярости и тоски. Она срывала с кровати постельное белье, скатывала его в форме человеческого тела и обнимала».

Таким образом, хотя, безусловно, существуют различия между реакциями на утрату у детей и взрослых, есть и фундаментальные сходства.

На одно из них мы хотим обратить особое внимание. Мы полагаем, что не только ребенку, но и взрослому для того, чтобы оправиться от утраты, нужна помощь другого доверенного лица. Обсуждая реакции детей на утрату и оптимальные способы помощи им, почти каждый автор подчеркивал, насколько важно, чтобы у ребенка была единственная и постоянная замещающая фигура, к которой он мог бы постепенно привязаться. Только в таких обстоятельствах мы можем ожидать, что ребенок в итоге примет утрату как непоправимую, а затем соответственно реорганизует свою внутреннюю жизнь[185]. Мы подозреваем, что то же справедливо и для взрослых, хотя во взрослой жизни, возможно, немного легче найти поддержку и в общении с несколькими другими людьми. Это подводит к двум взаимосвязанным и очень практическим вопросам: что мы знаем о факторах, которые помогают или мешают здоровой скорби? Как нам лучше всего помочь скорбящему?

Условия, способствующие или препятствующие здоровой скорби

Психиатры признают: чтобы скорбь привела к более благоприятному исходу, человеку, понесшему утрату, необходимо — рано или поздно — выразить свои чувства. «Волю дай отчаянию, — писал Шекспир, — та скорбь, что не рыдает, закравшись в душу, сердце разрывает»[186].

И все же, хотя пока мы согласны с этим, у того, кто не может выразить свои чувства, и у того, кто пытается помочь ему в этом, остаются вопросы: как дать скорби прорваться наружу? Какие чувства должны быть выражены? Что мешает их выражению?

Уже доказано, что наиболее интенсивные и тревожащие аффекты, вызываемые утратой, — страх быть покинутым, тоска по утраченной фигуре и гнев оттого, что ее невозможно найти. Они связаны, с одной стороны, с побуждением искать утраченную фигуру, а с другой — со склонностью гневно упрекать любого, кто кажется скорбящему ответственным за утрату или препятствующим возвращению утраченного человека. Кажется, всем своим эмоциональным существом скорбящий борется с судьбой, отчаянно пытаясь повернуть вспять колесо времени и вернуть счастливые дни, которые были внезапно у него отняты. Не глядя в лицо реальности и не пытаясь примириться с ней, скорбящий человек заперт в борьбе с прошлым.

Очевидно, что, если мы хотим оказать скорбящему ту помощь, которую мы все хотели бы оказать, важно видеть вещи с его точки зрения и уважать его чувства — какими бы нереалистичными мы ни считали некоторые из них. Ведь только если скорбящий чувствует, что мы можем хотя бы понять его и посочувствовать ему в тех задачах, которые он ставит перед собой, велика вероятность, что он сможет выразить чувства, которые переполняют его: тоску по возвращению утраченной фигуры, его надежду (вопреки всему), что чудесным образом все еще может наладиться, его ярость от того, что его бросили, гневные, несправедливые упреки в адрес «этих некомпетентных врачей», «этих бесполезных медсестер» и в адрес своего виноватого «Я»: если бы он сделал то-то и то-то или не сделал того-то и того-то, катастрофу, возможно, удалось бы предотвратить.

Мы можем быть другом человека, недавно пережившего утрату, или психотерапевтом того, кто перенес ее много лет назад и потерпел неудачу в своей скорби. Но и в том, и в другом случае