не нужно и бесполезно брать на себя роль «представителя реальности»: не нужно, поскольку скорбящий какой-то частью себя прекрасно осознаёт, что мир изменился; бесполезно, поскольку, игнорируя мир таким, каким его видит одна часть его существа, мы отчуждаем себя от него. Мы должны принять роль компаньона и помощника, готового исследовать в наших обсуждениях все надежды, желания и смутные маловероятные возможности, которые он все еще лелеет, вместе со всеми сожалениями, упреками и разочарованиями, которые его терзают. Приведем два примера.

В одной моей работе был описан случай миссис Кью, женщины лет тридцати пяти; ее отец умер неожиданно после плановой операции, пока ее терапевт (я) был за границей. В течение года она держала свои чувства и мысли при себе, но в годовщину утраты открылась истинная картина.

В течение недель, последовавших за смертью отца, как она теперь рассказала мне, она жила в полуубеждении, что в больнице перепутали личность и что в любой день ей позвонят и скажут, что он жив и готов вернуться домой. Более того, она сильно злилась на меня из-за убеждения, что, будь я доступен, я смог бы повлиять на больницу и таким образом позволить ей вернуть его. Двенадцать месяцев спустя эти идеи и чувства сохранялись. Она все еще отчасти ожидала сообщения из больницы и сердилась на меня за то, что я не обратился к тамошнему руководству. Кроме того, втайне она все еще готовилась встретить отца по его возвращении. Это объясняло, почему она так сердилась на мать за ремонт квартиры, где старики жили вместе, и почему она продолжала откладывать ремонт своей квартиры: она чувствовала, что жизненно важно, чтобы, когда отец наконец вернется, жилье было ему знакомым[187].

Теперь ее терапевту не было нужды вмешиваться от имени реальности: другие уже сделали это, и она достаточно хорошо знала, каких взглядов на мир придерживаются ее родственники и друзья. Ей нужна была возможность выразить тоску, надежды и горький гнев, которые ее родственники и друзья не могли понять. Она описала, как неделю назад ей показалось, что она видела отца, смотрящего в витрину магазина, и как она перешла дорогу, чтобы рассмотреть мужчину поближе. Она описала свою ярость на старшую медсестру, которая сообщила ей о смерти отца, и как ей захотелось швырнуть ее на бетонный пол и вышибить ей мозги. Она описала, как чувствовала, что терапевт подвел ее, уехав именно тогда, когда он был ей нужнее всего; и она описала многое другое, что, как она сама понимала при холодном свете дня, было нереалистичным и несправедливым. Ей нужен был человек, который мог бы понять и посочувствовать ее нереалистичности и несправедливости (и терапевт стал таким человеком). Шли месяцы, ее надежды и гнев угасали, и она начала примиряться с реальностью утраты.

В той же роли терапевт выступил в случае с шестнадцатилетним мальчиком, которого мы назовем Билл. Впервые его осмотрел психиатр (я) в клинике, когда ему было четыре года, потому что дела в его приемной семье шли плохо. История была неясной, но мы поняли, что мать Билла, женщина легкого поведения, поместила сына в приемную семью, когда ему было два года, а затем исчезла. Билл доставлял большие проблемы, и приемные родители отказались от него. Была организована специальная приемная семья, а позже — лечение в учреждении интернатного типа для детей с серьезными нарушениями. Несколько раз в год его осматривал в клинике тот же психиатр, и тем самым мы обеспечивали преемственность. В шестнадцать лет он уже заканчивал школу.

В той беседе Билл рассказал психиатру о своем плане поехать в Америку, чтобы найти мать. Он уже ходил в пароходную компанию и договаривался отработать проезд. Он был умным мальчиком, и его планы казались осуществимыми. Но можете представить себе изумление психиатра! Перед ним стоял мальчик, который в последний раз видел свою мать, когда ему было два года, и с тех пор ничего о ней не слышал, понятия не имел, где она может быть, даже не был уверен, как ее зовут. Очевидно, что эта затея была погоней за призраком. И все же психиатр прикусил язык. Это был мир Билла и план Билла, и он поверял его своему терапевту; роль последнего заключалась не в том, чтобы развенчивать его. Фактически целая сессия была потрачена на обсуждение плана. Билл верил, что его отец был американским военнослужащим, и предполагал, что мать вернулась с ним после войны. Его планы пересечения Атлантики были рассмотрены снова, а также способы заработать в Америке достаточно, чтобы продолжить поиски. Психиатр не высказал сомнений, но Билла пригласили прийти для дальнейшего разговора через неделю или около того. Он вернулся. Он описал, как много думал о плане, но у него начали появляться сомнения. Возможно, будет трудно найти мать; возможно, даже если ему это удастся, она поведет себя не слишком приветливо. В конце концов, он для нее чужой. И снова, когда появился шанс исследовать в сочувствующей компании все чувства и планы, которые он тайно вынашивал годами, пациенту оказалось достаточно собственного чувства реальности.

Естественно, у других пациентов, особенно пожилых, перенесших утрату много лет назад в детстве или подростковом возрасте, помощь в восстановлении утраченных чувств, надежд на воссоединение и гнева из-за того, что их бросили, может быть долгой и технически сложной задачей. Но общие цели остаются прежними.

Тоска по невозможному, безудержный гнев, бессильный плач, ужас перед перспективой одиночества, жалобная мольба о сочувствии и поддержке — вот чувства, которые скорбящему человеку необходимо выразить, а иногда сначала обнаружить, если он хочет добиться прогресса. И все же они нередко рассматриваются как недостойные. В лучшем случае их проявление может показаться унизительным; в худшем — навлечь критику и презрение. Неудивительно, что такие чувства часто остаются невыраженными, а позже могут уйти в подполье.

Это подводит нас к вопросу, почему одним людям труднее — часто намного — выражать свое горе, чем другим.

Мы убеждены, что основная причина, по которой некоторым так трудно выразить горевание, состоит в том, что в семье, в которой они воспитывались и с которой всё еще общаются, к поведению привязанности ребенка относятся без сочувствия, как к тому, что нужно перерасти как можно быстрее. В таких семьях плач и другие протесты по поводу разлуки нередко называют ребячеством, а гнев или ревность — предосудительными. Более того, чем активнее ребенок требует, чтобы мать или отец были рядом, тем чаще ему говорят, что это глупо и неоправданно; чем больше он плачет или устраивает истерики, тем