будет называть его «регрессивным» или детским, когда оно наблюдается у старшего ребенка или взрослого. По этой же причине термин «зависимость» рассматривается как ведущий к серьезным ошибкам восприятия: ведь в повседневной речи характеристика «зависимый» неизбежно несет в себе критический подтекст. А вот привязанность считается позитивной характеристикой.

Это представление о поведении привязанности как о нормальном и здоровом компоненте комплекса человеческих инстинктов заставляет нас также рассматривать тревогу разлуки как естественную и неизбежную реакцию во всех случаях, когда фигура привязанности отсутствует по необъяснимым причинам. Мы полагаем, что именно в свете этой гипотезы легче всего объяснить приступы паники, которым, как известно, подвержены люди, перенесшие утрату. Они, как правило, возникают в первые месяцы скорби, особенно когда реальность утраты становится для скорбящего очевидной.

Как наше небольшое, но углубленное исследование, так и более масштабный обзор, представленный Д. Мэддисоном и У. Уокером[172], свидетельствуют о том, что большинству женщин требуется много времени, чтобы оправиться после потери мужа. По каким бы психиатрическим критериям их ни оценивали, менее половины из них приходят в себя к концу первого года. Из 22 вдов, опрошенных Парксом, две, по оценкам исследователя, всё еще сильно горевали, а еще девять периодически скатывались в расстройство и депрессию. Лишь четверо к концу первого года, казалось, хорошо адаптировались. Крайне распространены были бессонница, а также разнообразные незначительные боли и недомогания. В ходе опроса, проведенного Мэддисоном и Уокером, 20% вдов по истечении года всё еще находились в очень плохом состоянии здоровья и эмоциональном расстройстве.

Мы подчеркиваем эти данные, какими бы удручающими они ни были, поскольку считаем, что клиницисты подчас питают нереалистичные ожидания относительно скорости, с которой человек должен оправиться от тяжелой утраты. Возможно, некоторые теоретические формулировки Фрейда были в этом плане несколько дезориентирующими. Например, часто цитируемый отрывок из работы «Тотем и табу» гласит: «Траур должен разрешить совершенно определенную психическую задачу, он должен отделить воспоминания и ожидания живых от мертвых»[173]. Если судить по этому критерию, в большинстве случаев траур не дает эффекта. Однако сам Фрейд прекрасно это понимал. Так, в письме с соболезнованиями Людвигу Бинсвангеру[174] он утверждает: «Хотя мы знаем, что после такой потери острое состояние скорби утихнет, мы также знаем, что останемся неутешными и никогда не найдем замены. Чем бы ни была заполнена пустота, даже если она будет заполнена полностью, это все равно останется чем-то иным. И на самом деле так и должно быть. Это единственный способ увековечить ту любовь, от которой мы не хотим отказываться».

Вдовы, опрошенные Парксом через год после утраты, вторили этим словам. Более половины из них все еще с трудом принимали тот факт, что их муж мертв: большинство по-прежнему проводили много времени в мыслях о прошлом и иногда ощущали присутствие мужа рядом. Ни у одной из них воспоминания и ожидания не отделились от умершего.

В наших исследованиях, а также в исследованиях Мэддисона и Уокера было обнаружено: чем моложе женщина на момент утраты супруга, тем интенсивнее ее скорбь и тем выше вероятность расстройства здоровья по истечении двенадцати месяцев. Напротив, если ей на момент смерти мужа уже за шестьдесят пять, удар, скорее всего, будет гораздо менее разрушительным. Похоже, связи уже начинают ослабевать. Это довольно заметное различие в интенсивности и продолжительности скорби может, вероятно, дать ключ к пониманию того, что происходит после утраты в детстве.

Горе и скорбь в детстве

В 1960 году один из нас[175] подчеркнул, что маленькие дети не только горюют, но и часто гораздо дольше, чем иногда предполагалось. В подтверждение этого мнения он привел некоторые наблюдения своих коллег — Робертсона[176] и Хайнике[177] — об устойчивом горевании по матери у детей одного-двух лет в круглосуточных яслях, а также отчеты о детях в Хэмпстедских яслях во время войны. Эти исследования, по-видимому, четко показывают, что в подобных обстоятельствах совсем маленькие дети открыто горюют по отсутствующей матери в течение минимум нескольких недель, плача о ней или показывая другими способами, что они всё еще тоскуют по ней и ожидают ее возвращения. Представление о том, что горе в младенчестве и раннем детстве кратковременно, не выдерживает критики в свете этих наблюдений. В частности, был процитирован отчет Анны Фрейд и Дороти Берлингем[178] о мальчике трех лет и двух месяцев, чье горе явно сохранялось в течение некоторого времени, хотя и в приглушенной форме. Мы цитируем его, поскольку считаем, что он содержит много важного. Оставшись в яслях, Патрик получил наставление быть хорошим мальчиком и не плакать — иначе мама его не навестит.

Патрик старался сдержать обещание, и никто не видел, чтобы он плакал. Вместо этого он кивал всякий раз, когда кто-то смотрел на него, и уверял себя и всех, кто хотел слушать, что мама придет за ним, наденет на него пальто и заберет его домой. Когда слушатель, казалось, верил ему, он был доволен; когда кто-то возражал ему, он разражался бурными слезами.

Такое положение дел сохранялось в течение следующих двух или трех дней с некоторыми дополнениями. Кивание приобрело более компульсивный и автоматический характер: «Моя мама наденет на меня пальто и заберет меня домой».

Позже расширялся список одежды, которую мама должна была на него надеть: «Она наденет на меня пальто и гамаши, застегнет молнию, она наденет на меня остроконечную шапочку».

Когда повторения этой формулы стали монотонными и бесконечными, кто-то спросил его, не может ли он перестать говорить это снова и снова. И снова Патрик попытался быть хорошим мальчиком, каким хотела видеть его мама. Он перестал повторять формулу вслух, но по шевелению его губ было видно, что он повторяет ее про себя снова и снова.

В то же время он заменил слова жестами, изображающими положение его шапочки, надевание воображаемого пальто, застегивание молнии и т. д. То, что в один день проявлялось как выразительное движение, на следующий день сводилось к подрагиванию пальцев. Другие дети в основном были заняты игрушками, играми, музыкой и т. д., а Патрик, совершенно безучастный, стоял где-нибудь в углу, шевеля руками и губами с трагическим выражением лица[179].

Мои ранние работы вызвали немало споров; вероятно, нескоро все поднятые проблемы будут прояснены. Из множества обсуждаемых вопросов мы хотим прокомментировать здесь только два. Первый касается употребления термина «скорбь»; второй — сходств и различий между детской скорбью и скорбью у взрослых.

Ранее авторы считали полезным использовать термин «скорбь» в широком смысле, чтобы охватить различные реакции на утрату, включая те, которые ведут к патологическому исходу,