то же время возникают сильное беспокойство, зацикленность на мыслях об утраченном человеке, часто в сочетании с ощущением его реального присутствия, и попытки интерпретировать сигналы или звуки как указание на то, что утраченный человек вернулся. Например, звук поднимаемой дверной задвижки в 5 часов вечера интерпретируется как возвращение мужа с работы, порой человек на улице ошибочно воспринимается как пропавший муж.

Некоторые или все эти особенности были обнаружены у подавляющего большинства опрошенных вдов. Поскольку о них сообщают и некоторые другие исследователи, не может быть сомнений в том, что это типичная черта горя и ни в коем случае не патология.

В своей работе 1961 года[164] я выдвинул гипотезу, что во время этой фазы скорби человек охвачен побуждением искать и вернуть утраченную фигуру. Иногда он осознаёт это побуждение, но часто нет: порой охотно поддается ему, например посещая могилу или другие места, тесно связанные с утраченной фигурой, но в другие моменты пытается подавить его как иррациональное и абсурдное. Но как бы человек ни относился к этому побуждению, он чувствует себя вынужденным искать и, если возможно, возвращать.

Эта точка зрения была выдвинута в 1961 году. Насколько нам известно, она не была поставлена под сомнение, хотя мы сомневаемся, что она уже широко принята. Однако новые данные показали, что она обоснованна.

Цитата ниже взята из статьи, в которой изложены доказательства гипотезы поиска.

Хотя мы склонны рассуждать о поиске в терминах моторного акта беспокойного перемещения к возможным местам нахождения утраченного объекта, [поиск] также имеет перцептивные и идеаторные компоненты… Признаки объекта могут быть выявлены только путем обращения к воспоминаниям об объекте, каким он был. Поиск признаков объекта во внешнем мире, следовательно, включает создание внутренней перцептивной «установки», производной от предыдущего опыта взаимодействия с объектом[165].

Приводится пример женщины, ищущей своего пропавшего маленького сына: она беспокойно передвигается по вероятным местам в доме, сканируя их взглядом и думая о мальчике; она слышит скрип и тут же определяет его как звук шагов сына на лестнице; она кричит: «Джон, это ты?» Компоненты этой последовательности таковы:

• беспокойное передвижение и сканирование окружающей среды;

• интенсивные мысли об утраченном человеке;

• развитие перцептивной «установки» на человека, а именно предрасположенности воспринимать и обращать внимание на любые стимулы, предполагающие присутствие человека, и игнорировать все те, которые не имеют отношения к этой цели;

• направление внимания на те уголки окружающей среды, в которых человек может находиться;

• призыв к утраченному человеку.

Подчеркивается, что каждый из этих компонентов можно найти у скорбящих мужчин и женщин; кроме того, некоторые сознательно ощущают побуждение к поиску.

Две типичные черты скорби, которые в наших ранних работах интерпретировались как часть побуждения к поиску, — плач и гнев.

Выражения лица, типичные для горя взрослого, по мнению Дарвина[166], — результат, с одной стороны, привычки кричать, как ребенок, когда он чувствует себя покинутым, а с другой — торможения такого крика. И плач, и крик, конечно же, можно считать инструментами, с помощью которых ребенок обычно привлекает и возвращает пропавшую мать или другого человека, который поможет ему найти ее; и они возникают при горе, как мы полагаем, с теми же целями — осознанно или неосознанно.

Частота, с которой гнев становится частью нормальной скорби, по нашему мнению, обычно недооценивалась — возможно, потому, что он кажется неуместным и постыдным. И все же не может быть сомнений в его высокой частоте, особенно в первые дни. И Линдеманн, и Маррис были поражены этим. Он проявлялся, по крайней мере эпизодически, у 18 из 22 вдов, изученных Парксом, и у семи из них был очень заметен во время первого интервью. Мишенями гнева были родственники (четыре случая), духовенство, врачи или должностные лица (пять), а в четырех случаях — сам умерший муж. Чаще всего причиной гнева называлось то, что объект эмоции считался либо отчасти ответственным за смерть, либо проявившим халатность в связи с ней, по отношению к умершему или вдове.

Среди четырех вдов, выражавших гнев по отношению к своим умершим мужьям, была одна, которая гневно воскликнула во время интервью через девять месяцев после утраты: «О, Фред, почему ты оставил меня? Если бы ты знал, каково это, ты бы никогда меня не покинул». Позже она отрицала, что злилась, и заметила: «Злиться грешно». Другая вдова также выражала гневный упрек в адрес мужа за то, что он ее бросил.

Упреки в свой адрес также были обычным явлением и, как правило, сосредоточивались на каком-то незначительном бездействии или действии, связанном с последней болезнью или смертью. Порой эти упреки становились довольно сильными, но ни у одной из вдов они не были такими интенсивными и безжалостными, как у субъектов, чье горе сохраняется до тех пор, пока наконец не будет диагностировано как депрессивное заболевание[167].

В 1961 году я писал[168], что гнев типичен и даже полезен, когда разлука временная: он помогает преодолеть препятствия на пути к воссоединению с утраченной фигурой. После того как воссоединение произойдет, упреки в адрес того, кто казался ответственным за разлуку, уменьшают вероятность повторения ситуации. Но когда люди разлучаются навсегда, гнев и упреки неуместны.

Следовательно, существуют веские биологические причины для того, чтобы на каждую разлуку реагировать автоматически и инстинктивно с помощью агрессивного поведения: безвозвратная утрата статистически настолько необычна, что не принимается в расчет. В ходе эволюции, по-видимому, наши инстинкты сформировались таким образом, что все утраты считаются обратимыми, и реакция на них соответствующая[169].

Гипотеза о том, что многие особенности второй фазы скорби следует понимать как аспекты не только тоски, но и реального поиска утраченной фигуры, — центральная для всей нашей концепции. Разумеется, она тесно связана с представлением о поведении привязанности, которое выдвинул один из нас[170]. Утверждается, что поведение привязанности — форма инстинктивного поведения, которое развивается у людей, как и у других млекопитающих, в младенчестве и имеет своей целью близость к материнской фигуре. Предполагается, что функция поведения привязанности — защита от хищников. Хотя поведение привязанности проявляется особенно сильно[171] в детстве, когда оно направлено на родительские фигуры, оно остается активным и во взрослой жизни, когда направлено на доминирующую фигуру, часто родственника, но иногда работодателя или старшего члена сообщества. Как подчеркивает теория, поведение привязанности активизируется всякий раз, когда человек (ребенок или взрослый) болен или в беде, и проявляется очень интенсивно, когда он напуган или фигуру привязанности невозможно найти. Поскольку в свете данной теории поведение привязанности рассматривается как нормальная и здоровая часть инстинктивной организации человека, серьезной ошибкой