чаще вызвана смертью родителя, чем незаконнорожденностью, разводом или раздельным проживанием. Во-вторых, у депрессивных больных частота тяжелой утраты обычно возрастает во втором пятилетии детства, а в некоторых исследованиях — и в третьем. О результатах такого рода сообщали Ф. Браун[144], А. Мунро[145], К. Деннехи[146], а также О. Хилл и Дж. Прайс[147]. Данные указывают на то, что смерть родителя встречается в группе депрессивных больных примерно вдвое чаще, чем в популяции в целом[148].

Таким образом, теперь кажется вполне достоверным, что в нескольких группах психиатрических пациентов частота разрыва аффективных связей в детстве значимо повышена. Более поздние исследования подтверждают ранние выводы относительно повышенной частоты потери матери в раннем детстве, а также расширяют их. Для нескольких видов расстройств повышенная частота разорванных связей теперь касается также отцов и обнаруживается в период от пяти до четырнадцати лет, как и в первые пять лет. Более того, при крайних состояниях — социопатии и самоповреждающих наклонностях — вероятна не только первоначальная утрата в раннем возрасте, но и то, что человек ушел навсегда и за потерей последовала череда сменяющихся родительских фигур в жизни ребенка.

Однако продемонстрировать повышенную частоту какого-либо фактора — это одно, а доказать, что он играет причинную роль, — совсем другое. Хотя большинство авторов упомянутых исследований полагают, что повышенная частота детских утрат имеет причинную связь с последующим психическим расстройством, и существует множество клинических записей, указывающих на это[149], альтернативные объяснения также возможны. Например, повышенная частота материнской и отцовской смертности у психиатрических пациентов может быть результатом того, что их родители были старше среднего возраста на момент их рождения. В таком случае не только ранняя смерть родителя была бы более вероятной, но и существовал бы больший риск рождения потомства с неблагоприятной генетической нагрузкой. Таким образом, детерминанта, которая представляется средовой, может оказаться генетической.

Проверить эту гипотезу непросто. Для ее подтверждения требуется, во-первых, чтобы средний возраст матерей и/или отцов психиатрических пациентов на самом деле оказался выше среднего по популяции в целом; во-вторых, чтобы было показано, что старший возраст родителей оказывает неблагоприятное влияние на генетику потомства так, что вероятность психической инвалидности возрастает. Первое требование вполне может быть выполнено: полученные данные[150] предполагают, что средний возраст родителей психиатрических пациентов может превышать таковой для их социальной группы. Однако получить доказательства по второму параметру сложнее. Очевидно, для решения этого вопроса необходимо время.

Однако те, кто считает, что связь между разрывом аффективных связей в детстве и нарушением способности поддерживать их, типичным для расстройств личности в более позднем возрасте, — причинная, указывают на другие доказательства в поддержку своей гипотезы. Они касаются того, как ведут себя человеческие детеныши и приматы, когда аффективная связь разрывается в результате разлуки или смерти.

Краткосрочные последствия разрыва связей

Когда маленький ребенок оказывается среди незнакомцев и без привычных родительских фигур, он не только испытывает сильный дистресс в моменте. Его дальнейшие отношения с родителями нарушаются, по крайней мере временно. Поведение двухлетних детей во время и после кратковременного пребывания в круглосуточных яслях стало предметом систематического описательного и статистического исследования, проведенного в Тавистоке Кристофом Хайнике и Илзе Вестхаймер[151]. Особого внимания заслуживает та часть их отчета, где они сравнивают поведение по отношению к матери у десяти детей, находившихся в яслях и затем вернувшихся домой, с поведением контрольной группы из десяти малышей, которые все это время оставались дома.

У разлученных детей наблюдались две формы нарушения аффективного поведения, ни одна из которых не была отмечена в контрольной группе. Одной формой стало отчуждение[152]; другой — его очевидная противоположность, а именно неотступное требование близости с матерью.

1. При первой встрече с матерью после пребывания вдали от дома с незнакомыми людьми в течение двух-трех недель двухлетний ребенок обычно остается дистанцированным и отчужденным. В первые дни разлуки он чаще всего жалобно плачет, зовя мать; когда она возвращается, он, кажется, не узнаёт или избегает ее. Вместо того чтобы броситься к ней и прижаться (как он, вероятно, сделал бы, если бы потерялся в магазине и провел в одиночестве полчаса), он часто смотрит сквозь нее и отказывается дать ей руку. Поведение, направленное на поиск близости, которое типично для аффективной связи, отсутствует, обычно к глубокому огорчению матери; так может продолжаться несколько минут или часов, но порой и несколько дней. Иногда привязанность внезапно вновь вспыхивает, но чаще возвращается медленно и постепенно. Длительность отстраненности положительно коррелирует с длительностью разлуки (табл. 2).

Таблица 2. Количество разлученных и неразлученных детей, проявивших отчужденность в первые три дня после воссоединения (или в течение эквивалентного периода)

2. Когда — как обычно бывает — поведение привязанности возобновляется, ребенок, как правило, «липнет» к матери гораздо сильнее, чем до разлуки. Ему не нравится, когда та оставляет его, и он либо плачет, либо ходит за ней по всему дому. Развитие этой фазы во многом зависит от реакции матери. Нередко возникает конфликт: ребенок требует постоянного общества матери, а она отказывает ему в этом. Это легко вызывает враждебное и негативное поведение, которое, в свою очередь, еще больше испытывает терпение матери. Из десяти разлученных детей, за которыми наблюдали Хайнике и Вестхаймер, шестеро демонстрировали сильное и устойчивое враждебное поведение по отношению к матери и негативизм после возвращения домой; у неразлученных детей его не наблюдалось (табл. 3).

Таблица 3. Количество разлученных и неразлученных детей, проявивших сильную и устойчивую враждебность к матери после воссоединения (или в течение эквивалентного периода)

Безусловно, между демонстрацией того, что связи ребенка с матерью (а часто и с отцом) теряют равновесие из-за короткой разлуки, и недвусмысленным доказательством того, что длительные или повторяющиеся разлуки причинно связаны с последующими расстройствами личности, все еще лежит большая дистанция. Однако отчуждение, типичное для маленьких детей после разлуки, имеет более чем мимолетное сходство с отстраненным поведением некоторых психопатов; при этом трудно отличить агрессивно-требовательное поведение многих маленьких детей, недавно воссоединившихся с матерью, от агрессивно-требовательного поведения многих истерических личностей. Полезен постулат о том, что в каждом типе случаев нарушенное поведение взрослого представляет собой сохранение на протяжении многих лет девиантных паттернов поведения привязанности, которые закрепились в результате разрывов связей в детстве. С одной стороны, это помогает систематизировать данные и ориентировать дальнейшие исследования; с другой — предоставляет руководящие принципы для повседневного ведения таких людей.

Для расширения наших знаний в этой области бесценной станет длинная серия экспериментов по изучению краткосрочных и