патологического горевания. Тем не менее когда мы приступаем к изучению опыта, на который они ссылаются, кажется очевидным, что именно эта система отсчета лучше всего подходит для него. В качестве примеров я приведу трех пациентов, описанных в литературе.

В работе Г. Герё (1936 год)[104] сообщается о двух пациентах, страдающих депрессией. Один из них, согласно заключению исследователя, в детстве «голодал без любви»; другой был отправлен в интернат и вернулся домой только в три года. Оба демонстрировали сильную амбивалентность по отношению к любому человеку, которого любили, — и это состояние, по мнению Герё, можно было проследить до раннего опыта. Во втором случае речь шла как о фиксации на матери, так и о неспособности простить ее за разлуку. Эдит Якобсон в своих обширных трудах по психопатологии депрессии регулярно упоминала пациентку Пегги, работу с которой она описывает в двух статьях[105]. При обращении Пегги, 24 лет, находилась в состоянии тяжелой депрессии с самоповреждающими импульсами и деперсонализацией; симптомы были спровоцированы утратой, фактически потерей возлюбленного. Детский опыт, на который Якобсон делает основной упор, имел место, когда Пегги было три с половиной года. В это время ее мать легла в больницу, чтобы родить нового ребенка, а она и ее отец остались с бабушкой по материнской линии. Начались ссоры, и отец уехал. «Ребенок остался один, разочарованный отцом и с нетерпением ожидающий матери. Однако та вернулась с младенцем». Пегги вспоминала, что чувствовала в то время: «Это была не моя мама, а другой человек» (это чувство, как мы знаем, нередко встречается у маленьких детей, разлученных с матерями на несколько недель). Эдит Якобсон считала, что вскоре после этого «маленькая девочка сорвалась в свою первую глубокую депрессию».

Конечно, можно поставить под сомнение как то, были ли события раннего детства этих пациентов точно воспроизведены в памяти, так и то, были ли аналитики правы, приписывая им столь большую значимость для эмоционального развития своих пациентов. Но если мы примем (а я склоняюсь именно к этому) и достоверность событий, и их значимость[106], полагаю, концепция патологического горевания лучше всего подойдет для описания реакций пациента в то время, а также для того, чтобы связать событие детства с психическим заболеванием во взрослой жизни. Однако ни один из авторов не использует эту концепцию. Оба применяют такие понятия, как «разочарование» и «утрата иллюзий», которые, по-видимому, имеют другое значение.

Несколько других аналитиков, хотя так или иначе и осознавали патогенную роль таких событий в детстве, также не отождествляют реакцию ребенка на утрату с гореванием. Один из них — Рональд Фэйрберн[107]. Второй — Эрвин Штенгель, который в исследованиях компульсивного бродяжничества[108] обращает особое внимание на побуждение вернуть утраченный объект. Третий — это я сам в моих ранних работах[109]. Другие — это Анна Фрейд[110] и Рене Спитц[111]: оба, оспаривая представление о том, что младенцы и маленькие дети горюют, исключили гипотезу о том, что невротическое и психотическое развитие характера иногда становится результатом того, что горевание в детстве приняло патологическое течение.

Главной причиной того, почему реакция ребенка на утрату так часто не отождествляется со скорбью, по-видимому, стала традиция, ограничивающая понятие «скорби» процессами, имеющими здоровый исход. Такой подход, как и любой другой, допустим, но имеет серьезный недостаток: логически становится невозможным обсуждать любые варианты горевания, которые могут казаться патологическими.

Трудности, порождаемые таким словоупотреблением, иллюстрируются в статье Хелен Дойч «Отсутствие горя»[112] (я уже цитировал ее). В ее публикации есть твердое признание как центрального места детской утраты в возникновении симптомов и отклонений характера, так и защитного механизма, который вслед за утратой может привести к отсутствию аффекта. Дойч соотносит этот механизм с гореванием, однако он представлен скорее как альтернатива, чем как патологический вариант. На первый взгляд это различие может показаться лишь терминологическим, но на самом деле оно гораздо существеннее. Ведь рассматривать защитный процесс, следующий за детской утратой, как альтернативу скорби, означает упускать из виду то, что схожие защитные процессы, но меньшей интенсивности и более позднего начала, входят и в здоровое горевание, а также то, что патологичны не столько сами защитные процессы, сколько их интенсивность и преждевременность их начала.

Фрейд, с одной стороны, глубоко интересовался патогенной ролью скорби, а с другой — особенно в последние годы — также осознавал патогенную роль детской утраты, но, по-видимому, так и не указал на детскую скорбь и ее предрасположенность принимать патологическое течение как на концепции, связывающие эти два набора идей воедино. Это хорошо видно в его обсуждении расщепления «Я» в защитном процессе, которому он уделял особое внимание в конце жизни[113].

В одной из своих работ на эту тему Фрейд описывает двух пациентов, у которых расщепление «Я» последовало за утратой отца. «Из анализа двух молодых мужчин я узнал, что оба они не приняли к сведению смерть любимого отца, один в два года, другой в десять лет… однако, ни одни из них двоих не развил у себя психоза. Таким образом, Я отклонило несомненно значительный пласт реальности…» Однако «в их душевной жизни был не только тот поток, который не признал смерть отца, но и другой, который всецело учел этот факт; друг рядом с другом существовали две установки: верная желанию и верная реальности»[114]. Однако в этой и родственных работах Фрейд не связывает свое открытие таких расщеплений «Я» ни с патологией скорби в целом, ни с детской скорбью в частности. Тем не менее он признал их нередкими последствиями тяжелых утрат, перенесенных в раннем возрасте. «Я подозреваю, — замечает он при обсуждении своих находок, — что подобные случаи отнюдь не редки в детстве». Недавние статистические исследования, как мы видим, показывают, что его подозрение было обоснованным.

Таким образом, литература показывает: несмотря на приписывание большой патогенной значимости утрате родителя и потере любви, в основной традиции психоаналитического теоретизирования происхождение патологической скорби и последующего психического заболевания у взрослого не связывается со склонностью процессов скорби принимать патологическое течение, когда они возникают после утраты в младенчестве и раннем детстве.

Я полагаю, что установление этой связи было главным вкладом Мелани Кляйн[115]. По ее словам, младенцы и маленькие дети горюют и проходят через фазы депрессии, и их способы реагирования в такие моменты определяют, как в дальнейшей жизни они будут реагировать на новые утраты. Определенные методы защиты следует понимать как «направленные против “тоски” по утраченному объекту». В этом отношении мой подход схож с ее подходом. Однако есть различия в