ставит своей целью понять влияние утраты материнской заботы в раннем детстве на развитие личности.

За последние двадцать лет накопилось много доказательств, указывающих на причинно-следственную связь между потерей материнской заботы в ранние годы и нарушениями развития личности[73]. Многие распространенные отклонения, по-видимому, следуют за опытом такого рода — от формирования делинквентного характера до склонности к тревожным состояниям и депрессивным заболеваниям. Хотя некоторые психиатры оспаривали этот общий вывод, более распространенная позиция такова: признать, что в этом, вероятно, что-то есть, и запросить дополнительную информацию. В частности, существует запрос на гипотезу, которая могла бы дать правдоподобное объяснение тому, как именно пагубные последствия, приписываемые сепарации и депривации, возникают вслед за подобным опытом. Ниже я представлю набросок того, к чему, по-видимому, ведут имеющиеся данные.

Это исследование не следует обычной практике психиатрических изысканий, которые начинаются с более или менее определенного клинического синдрома, а затем пытаются очертить лежащую в его основе патологию. Напротив, оно начинается с определенного рода переживаний — потери материнской фигуры в младенчестве и раннем детстве — и попыток отсюда проследить психологические и психопатологические процессы, которые обычно становятся следствием этого. В физиологической медицине подобный сдвиг в исследовательской ориентации произошел уже давно. Например, при изучении патологии хронической инфекции легких исследователь вряд ли начнет с группы конкретных примеров и попытается обнаружить действующий инфекционный агент или агенты. Скорее всего, он начнет с конкретного агента, возможно туберкулезной палочки или недавно выявленного вируса, чтобы изучить вызываемые им физиологические и патофизиологические процессы. Благодаря этому он может обнаружить множество вещей, не имеющих непосредственного отношения к хроническим инфекционным легочным заболеваниям. Он не только может пролить свет на определенные острые инфекции и субклинические состояния, но и почти наверняка обнаружит, что инфекции других органов, помимо легких, — дело рук того же патогенного организма, который он выбрал для изучения. Его интерес больше не сосредоточен на конкретном клиническом синдроме; скорее это многообразные последствия конкретного патогенного агента.

Патогенный агент в нашем случае — потеря материнской фигуры в период между примерно шестью месяцами и шестью годами. В первые месяцы жизни младенец учится выделять определенную фигуру, обычно свою мать, и у него развивается сильное желание находиться в ее обществе. Примерно после полугода он проявляет свои предпочтения недвусмысленно[74]. Во второй половине первого года жизни, а также в течение второго и третьего года он тесно привязан к своей материнской фигуре: доволен в ее компании и испытывает дистресс в ее отсутствие. Даже кратковременные разлуки часто вызывают у него протест, а более длительные — всегда. После третьего дня рождения поведение привязанности вызывается несколько менее легко, чем раньше, хотя это изменение лишь количественное[75]. Примерно с первого дня рождения и далее другие фигуры, например отец или бабушка, также могут стать для него важными, так что его привязанность не ограничивается единственной фигурой. Однако обычно существует хорошо заметное предпочтение к одному человеку. В свете филогенеза вероятно, что инстинктивные узы, связывающие человеческого детеныша с материнской фигурой, построены по той же общей схеме, что и у других видов млекопитающих[76].

Большинство детей в первые годы жизни практически не сталкиваются с разрывом этой первичной привязанности. Они живут со своей материнской фигурой и в течение относительно коротких периодов ее отсутствия получают уход от знакомой второстепенной фигуры. С другой стороны, меньшинство детей все же переживает подобные разрывы. Мать может бросить их или умереть; их могут оставить в больнице либо интернате или передавать от одной материнской фигуры к другой. Разрывы могут быть долгими или короткими, единичными или повторяющимися. Таким образом, опыт, подпадающий под общую категорию материнской депривации, многообразен, и ни одно отдельное исследование не может охватить все его виды. Поэтому для проведения эффективного исследования изучаемый опыт должен быть довольно узко определен для каждого конкретного проекта.

Ученый может сам выбирать стратегии исследования[77]. Очевидная возможность — обследовать выборку детей старшего возраста и взрослых, переживших подобный опыт в ранние годы, чтобы выяснить, отличаются ли они от сопоставимой выборки тех, кто такого опыта не имел. Эта стратегия была блестяще применена Уильямом Голдфарбом[78], она сопряжена с рядом практических трудностей. Основные — поиск подходящей выборки, подбор и обследование соответствующих контрольных групп, а также поиск надежных инструментов для измерения черт личности, которые, как ожидают исследователи, покажут различия. Альтернативный подход — изучить реакции ребенка непосредственно в момент переживания опыта и в период, следующий сразу за ним. Потратив несколько не слишком продуктивных лет на следование первой стратегии, моя исследовательская группа сосредоточилась на второй. Этот подход оказался гораздо более плодотворным.

Разлука с матерью и детская скорбь

Базовые данные, с которыми мы работали, — наблюдения за поведением здоровых детей определенного возраста, а именно второго и третьего года жизни, помещенных в определенную ситуацию: пребывание ограниченной длительности в круглосуточных яслях или больничной палате, где за ними ухаживали традиционными способами. Это означает, что ребенок был изъят из-под опеки материнской фигуры и всех второстепенных фигур, а также из привычной среды и вместо этого получал уход в незнакомом месте от череды незнакомых людей. Дополнительные данные были получены из наблюдений за поведением ребенка дома в течение месяцев после его возвращения, а также отчетов его родителей. Благодаря работе Джеймса Робертсона и Кристофа Хайнике мы теперь располагаем значительным массивом наблюдений, часть из которых была опубликована[79], [80]. Мы чувствуем себя достаточно уверенно в отношении общих паттернов, поскольку наблюдения ряда других исследователей[81] фиксируют во многом схожие последовательности реакций.

В описанных условиях ребенок в возрасте от 15 до 30 месяцев, у которого сформировались достаточно надежные отношения с матерью и который ранее не разлучался с ней, обычно демонстрирует предсказуемую последовательность поведения. Ее можно разбить на три фазы в соответствии с тем, какое отношение к матери доминирует. Мы описали их как фазы протеста, отчаяния и отчуждения[82].

Поначалу со слезами и гневом он требует вернуть ему мать — и, кажется, надеется, что ему удастся добиться желаемого. Это фаза протеста, и она может длиться несколько дней. Позже ребенок начинает вести себя тише, но проницательному наблюдателю ясно, что он, как и прежде, поглощен мыслями об отсутствующей матери и все еще тоскует по ней; но его надежды угасли, он в фазе отчаяния. Часто эти две фазы чередуются: надежда сменяется отчаянием, а отчаяние — вновь вспыхнувшей надеждой.

Однако в какой-то момент происходит более значительная перемена. Кажется, ребенок забывает свою мать, и, когда она приходит за ним, он остается