не угасли тихо, как предполагает Анна Фрейд (1960)[94], и не произошло простого забывания. Напротив, данные показывают, что в фазе отчуждения реакции, которые привязывают ребенка к матери и побуждают его стремиться вернуть ее, подвергаются защитному процессу. Каким-то образом они удаляются из сознания, но остаются латентными и готовы вновь активизироваться, с высокой интенсивностью, когда обстоятельства изменятся[95]. Это означает, что у младенцев и маленьких детей опыт разлуки обычно запускает защитные процессы, которые приводят к тому, что и тоска по утраченному человеку, и упреки за уход становятся бессознательными. Иначе говоря, в раннем детстве ответом на утрату становятся процессы горевания, которые обычно принимают такое течение, которое у взрослых считается патологическим.

Тут возникает вопрос: отличаются ли по своей природе защитные процессы, столь поразительные после утраты в детстве, от того, что наблюдается при здоровом горевании, или же они встречаются и при здоровом горевании, но с некоторыми отличиями в форме или времени. Данные свидетельствуют о том, что они действительно встречаются[96], но в здоровом процессе их наступление отложено. В результате остается достаточно времени, чтобы выразить побуждения вернуть утраченного человека и упрекнуть его, так что, сталкиваясь с неудачами, они постепенно отбрасываются (в терминах теории научения — угасают). С другой стороны, в детстве (и при патологическом горевании в более поздние годы), по-видимому, наблюдается ускорение развития защитных процессов. В результате побуждения вернуть и упрекнуть утраченного человека не имеют шанса угаснуть и сохраняются, причем с серьезными последствиями.

Посмотрим, насколько применимы эти идеи к пациенту Хелен Дойч. После смерти его матери, когда ему было пять лет, похоже, и тоска, и гнев исчезли из его сознательного «Я». Однако фантазия о визите собаки показывает, что они сохранялись на бессознательном уровне. Это, а также другие случаи, позволяет предположить: даже будучи угасшими, и его любовь, и его гнев оставались направленными на возвращение умершей матери. Таким образом, запертые на службе у безнадежного дела, они были потеряны для развивающейся личности. С потерей матери он утратил свою чувственную жизнь.

Для обозначения действующих процессов используются два общепринятых технических термина: фиксация и вытеснение. Бессознательно ребенок остается фиксированным на утраченной матери: его побуждения вернуть ее и упрекать ее, а также связанные с ними амбивалентные эмоции подверглись вытеснению.

Другой защитный процесс, тесно связанный с вытеснением и являющийся его альтернативой, также может возникать после утраты. Это «расщепление “Я”»[97]. Суть его в следующем: одна часть личности, тайная, но сознательная, отрицает, что человек действительно потерян, и утверждает, что с ним все еще есть связь или что он скоро вернется; а другая часть личности при этом разделяет с друзьями и родственниками знание о том, что человек потерян безвозвратно. Эти две части, какими бы несовместимыми они ни казались, могут сосуществовать в течение многих лет. Как и вытеснение, расщепление «Я» приводит к психическим заболеваниям.

Почему в одних случаях часть, все еще жаждущая вернуть утраченного человека, должна быть сознательной, а в других — бессознательной, неясно. Неясны и условия, которые приводят одних осиротевших детей к удовлетворительному развитию, а других — нет[98]. Эту проблему изучает Джозефина Хилгард[99]. Однако несомненным представляется то, что стремительное начало защитных процессов — вытеснения или расщепления — с результирующей фиксацией запускается в детстве гораздо легче, чем в более зрелые годы. В этом, полагаю, кроется главное объяснение того, почему и как опыт утраты в раннем детстве приводит к дефектному развитию личности и предрасположенности к психическим заболеваниям.

Следовательно, моя гипотеза состоит в том, что у маленького ребенка опыт разлуки с материнской фигурой особенно склонен вызывать психологические процессы такого рода, которые столь же критичны для психопатологии, как воспаление и образующаяся в результате него рубцовая ткань — для физиопатологии. Это не означает, что неизбежным результатом становится искалеченная личность; однако, как и в случае, например, ревматической лихорадки, слишком часто образуется «рубцовая ткань», которая в дальнейшем приводит к более или менее тяжелой дисфункции. Рассматриваемые процессы, по-видимому, представляют собой патологические варианты тех, что характеризуют здоровую скорбь.

Эта теоретическая позиция тесно перекликается со многими другими, уже существующими в данной области, однако представляется отличной от них. Ее сила — в соотнесении патологических реакций, с которыми мы сталкиваемся у более взрослых пациентов, с реакциями на утрату, которые можно наблюдать в раннем детстве. Тем самым мы можем надежнее отследить связь между психиатрическими состояниями позднего возраста и детским опытом. Теперь обратимся к сравнению этой формулировки с некоторыми из ее предшественниц.

Две традиции в психоаналитическом теоретизировании

В XX веке ряд психоаналитиков и психиатров стремились связать воедино психические заболевания, утрату любимого человека, патологическое горевание и детский опыт. Почти все они брали в качестве отправной точки больного пациента.

Еще в XIX веке Фрейд впервые озвучил идею о том, что и истерия, и меланхолия — проявления патологического горевания после относительно недавней тяжелой утраты[100], а в начале XX века, в работе «Скорбь и меланхолия», выдвинул эту гипотезу системно[101]. С тех пор появилось множество других исследований, которые так или иначе подтверждают ее[102]. Клинический опыт и изучение фактов практически не оставляют сомнений в истинности главного утверждения: многие психические заболевания представляют собой выражение патологического горевания, — а также в том, что такие заболевания включают многие случаи тревожных состояний, депрессивных расстройств и истерии и несколько видов расстройства характера. Очевидно, что здесь была открыта большая и важная область; для ее полного исследования требуется гораздо больше работы.

Полемика начинается, когда мы исследуем, почему одни индивиды реагируют на утрату этими патологическими способами, а другие — нет. И именно к числу гипотез, стремящихся объяснить происхождение такой дифференцированной реактивности, относится и та, которую выдвигаю я.

Гипотеза, повлиявшая на всех более поздних исследователей психологической ориентации, была намечена Карлом Абрахамом[103]. В результате анализа нескольких меланхолических пациентов он пришел к выводу, что «меланхолическая депрессия проистекает из неприятных переживаний в детстве пациента». Поэтому он постулировал, что в детстве меланхолики страдали от «первичной паратимии». Однако в своих публикациях Абрахам никогда не использовал слова «горе» и «скорбь»; также неясно, признавал ли он, что для маленького ребенка опыт потери матери (или ее любви) на самом деле становится тяжелой утратой.

С тех пор ряд других психоаналитиков, пытаясь проследить детские корни депрессивных заболеваний и личностей, склонных к их развитию, обращали внимание на переживания несчастья в ранние годы жизни пациентов. Однако если не считать традиции теоретизирования, инициированной Мелани Кляйн, немногие концептуализировали эти переживания в терминах тяжелой утраты и