интерпретации конкретных событий, которые считаются важными, возраста, в котором они предположительно происходят, а также природы и происхождения тревоги и агрессии.

Утраты, которые Мелани Кляйн назвала предположительно патогенными, относятся к первому году жизни и в основном связаны с кормлением и отлучением от груди. Агрессия рассматривается как выражение инстинкта смерти, а тревога — как результат его проекции. Я не нахожу это убедительным. Во-первых, доказательства, которые она выдвигает относительно подавляющей важности первого года жизни и отлучения от груди, при ближайшем рассмотрении далеко не впечатляют[116]. Во-вторых, ее гипотезы относительно агрессии и тревоги нелегко вписать в рамки биологической теории[117]. Думаю, именно потому, что многие находят неправдоподобными усложнения, которыми Мелани Кляйн окружила гипотезу о роли детской скорби, принимают ее подход неохотно. Это прискорбно.

Поэтому моя позиция такова: хотя я не считаю детали теории депрессивной позиции Мелани Кляйн удовлетворительным способом объяснения того, почему индивиды развиваются столь разнообразными путями, что одни реагируют на позднейшую утрату здоровым гореванием, в то время как другие — патологичным в той или иной форме, я считаю, что ее теория содержит семена очень продуктивного способа упорядочивания данных. Альтернативные разработки, которым, по моему мнению, благоприятствуют факты, заключаются в том, что наиболее значимый объект, который может быть утрачен, — не грудь, а сама мать (и иногда отец); что уязвимый период не ограничивается первым годом, а распространяется на ряд лет детства (как считал и сам Фрейд[118]); и что утрата родителя порождает не только первичную сепарационную тревогу и горе, но и процессы скорби, в которых агрессия, функция которой — достичь воссоединения, играет главную роль. Опираясь на факты, эта формулировка имеет дополнительное достоинство: она легко вписывается в биологическую теорию.

Какими бы существенными ни были различия между точкой зрения Мелани Кляйн и моей, во многом мы согласны. Мы оба принимаем в качестве основной гипотезы, что процессы скорби именно в эти ранние годы, а не позже, более склонны принимать патологическое течение и тем самым способствовать предрасположенности индивида таким образом реагировать на утраты впоследствии. Версия этой теории, которую я сейчас выдвигаю, представляется совместимой со многими клиническими материалами, опубликованными в литературе и уже упомянутыми. Сюда входят случаи расщепления «Я», описанные Фрейдом, случаи компульсивного бродяжничества у Штенгеля, депрессивные пациенты Абрахама, Герё и Якобсон, а также пациенты с дефектами характера, описанные Дойч, Кляйн, Фэйрберном и мною. Это также согласуется с многочисленными исследованиями, которые показывают, что частота детских утрат в жизни пациентов, страдающих психическими заболеваниями и дефектами характера, значительно выше, чем в общей популяции. [Поскольку статистические данные до 1967 года представлены в следующей главе, те, что были в первоначальной версии этого материала, опущены. Однако некоторые комментарии сохранены.]

Тем не менее при рассмотрении релевантности статистических данных для моего аргумента могут возникнуть сомнения. Во-первых, мы должны остерегаться ошибки post hoc ergo propter hoc («после этого — значит по причине этого»). Во-вторых, даже если мы правы, утверждая причинную связь между ранней утратой и последующим заболеванием, из этого не следует, что она всегда опосредована патологическими процессами, описанными ранее. Действительно, существуют два других типа процессов, которые почти наверняка в некоторых случаях вызывают патологию. Один из них — процесс отождествления с родителями, неотъемлемая часть здорового развития — но часто приводящая к проблемам после того, как один из них умирает[119]. Другой тип вызывается выжившим родителем, вдовой или вдовцом, чье отношение к ребенку может измениться и стать патогенным.

Есть еще одна потенциальная проблема. Даже если действительно отмечается повышенная частота смерти родителей в детских историях индивидов, склонных впоследствии развивать определенные типы личности и определенные формы заболеваний, абсолютная частота таких случаев низка. Как же объяснить остальные случаи? Вариантов несколько.

Прежде всего, чтобы обосновать свой аргумент твердыми доказательствами, я намеренно ограничился в основном частотой смерти родителей. Если включить другие причины утраты в ранние годы, процент затронутых случаев значительно возрастает. Более того, для многих случаев, где не было эпизода фактического пространственного разлучения ребенка с родителем, часто есть доказательства того, что имело место разлучение иного и более или менее серьезного рода. Отвержение, утрату любви (возможно, при появлении нового ребенка или из-за депрессии матери), отчуждение от одного родителя другим и иные подобные ситуации объединяет потеря ребенком родителя как объекта любви и привязанности. Если понятие утраты расширить, чтобы охватить потерю любви, эти случаи больше нельзя назвать исключительными.

Однако кажется маловероятным, что такое расширение охватит все случаи, подпадающие под соответствующие психиатрические синдромы. Если это окажется правдой, необходимо искать другое объяснение для тех случаев, которые не учтены данной гипотезой. Возможно, при ближайшем рассмотрении клиническая картина таких случаев окажется существенно отличной от тех, что учтены. Или же клинические состояния могут оказаться по сути схожими, но патологические процессы, действующие в неучтенных случаях, были инициированы событиями иного рода. Пока эти и другие возможности не будут исследованы, проблемы останутся. Однако, поскольку редко существует простая связь между синдромом, патологическим процессом и патогенным опытом, эти проблемы ничем не отличаются от тех, что постоянно возникают в других областях медицинских исследований.

Послесловие

Вероятно, подавляющее большинство исследований в области психиатрии по-прежнему начинается с конечного продукта — больного пациента — и стремится распутать последовательность событий, психологических и физиологических, которые, по-видимому, привели к его заболеванию. Возникает ряд гипотез, наводящих на размышления, но, как и у любого метода исследования, здесь есть свои ограничения. Один из признаков развивающейся науки — использование как можно большего числа методов, которые можно разработать. Когда в соматической медицине исследования были расширены и стали включать систематическое изучение того или иного вероятного патогена и его последствий, был собран богатый урожай знаний. Возможно, недалек тот день, когда это станет возможным и в психиатрии.

В силу своих практических и научных последствий изучение реакций на потерю материнской фигуры в ранние годы остается многообещающим. С точки зрения практики есть вероятность того, что мы сможем разработать меры предотвращения по крайней мере некоторых форм психического нездоровья. Для науки же открываются возможности, проистекающие из выявления потенциально патогенного события детства, которое может быть четко определено и последствия которого для развивающейся личности можно систематически изучать путем прямого наблюдения.

Разумеется, есть веские основания полагать, что, помимо утраты, существует множество других событий детства, которые также способствуют развитию нарушений личности и психических заболеваний. Примерами можно считать ситуации, когда ребенок подвергается воздействию того или иного родительского отношения, которые уже давно стало предметом озабоченности и терапевтических усилий в детских психиатрических клиниках. Исследовательская задача состоит в том, чтобы, во-первых,