утраченного человека, индивид готов признать поражение и заново сориентироваться в мире, в котором любимый человек принят как безвозвратно отсутствующий. Протест, включающий гневное требование о возвращении человека и упреки в его адрес за отсутствие, — такая же часть реакции взрослого на утрату, особенно внезапную, как и реакции маленького ребенка.

Это может показаться загадкой. Как получается, что подобные требования и упреки высказываются даже тогда, когда человека явно невозможно вернуть? К чему такая вопиющая нереалистичность? На это, думаю, есть хороший ответ: он исходит из эволюционной теории.

Во-первых, обзор поведенческих реакций на утрату, демонстрируемых птицами, низшими млекопитающими и приматами, позволяет предположить, что они имеют древние биологические корни. Это пока не слишком хорошо задокументировано, однако доступная информация показывает, что многие, если не все черты, описанные у людей — тревога и протест, отчаяние и дезорганизация, отчуждение и реорганизация, — правило и для многих других видов[90].

Во-вторых, нетрудно понять, почему эти реакции должны были развиться в ходе эволюции. В дикой природе потеря контакта с непосредственной семейной группой крайне опасна, особенно для детенышей. Поэтому в интересах как безопасности индивида, так и размножения вида необходимы прочные узы, связывающие членов семьи или расширенной семьи; а это требует, чтобы на любую разлуку, какой бы краткой она ни была, следовала немедленная, автоматическая и мощная реакция, направленная как на возвращение семьи (особенно того ее члена, к которому привязанность наиболее сильна), так и на то, чтобы отбить у него охоту уходить снова. Именно поэтому, как предполагают ученые, унаследованные детерминанты поведения (часто называемые инстинктивными) эволюционировали так, что стандартной реакцией на утрату любимых людей стали побуждения сначала вернуть, а затем отчитать их. Но если такие побуждения — автоматические реакции, встроенные в организм, следовательно, они будут вступать в действие в ответ на любую утрату, без различий между действительно обратимыми и статистически редкими необратимыми. Именно такая гипотеза, на мой взгляд, объясняет, почему человек, понесший утрату, обычно испытывает непреодолимое побуждение вернуть ушедшего, даже когда знает, что попытка безнадежна, и упрекать, даже зная, что это иррационально.

Если же ни тщетная попытка вернуть утраченного человека, ни гневные упреки в его адрес за уход — не признаки патологии, чем же патологическое горевание отличается от здорового? Изучение данных свидетельствует о том, что одна из главных характеристик патологического горевания — неспособность открыто выразить эти побуждения вернуть и отчитать утраченного человека, со всей тягой к нему и гневом на него. Вместо открытого выражения, пусть бурного и безрезультатного, но все же ведущего к здоровому исходу, побуждения вернуть и упрекнуть со всей их амбивалентностью чувств оказываются отщепленными и вытесненными. С этого момента они продолжают существовать как активные системы внутри личности, но, будучи не в состоянии найти открытое и прямое выражение, начинают влиять на чувства и поведение странными и искаженными способами. Отсюда проистекают многие формы расстройств характера и невротических заболеваний.

Приведу краткую иллюстрацию одной из таких форм: этот случай был описан Хелен Дойч[91]. Когда мужчина пришел на психоанализ в возрасте слегка за тридцать, у него не было явных невротических проблем. Клиническая картина, однако, показывала «деревянный» и бесчувственный характер. Хелен Дойч описывает, как «он демонстрировал полную блокировку аффекта без малейшего понимания этого… У него не было любовных отношений, дружбы, реальных интересов. На все виды опыта он выдавал одну и ту же тусклую и апатичную реакцию. Не было ни стремлений, ни разочарований. Не было ни реакций горя при утрате близких: ни недружелюбных чувств, ни агрессивных импульсов». Как сформировалась эта опустошенная и искалеченная личность? В свете гипотезы о детской скорби история жизни вместе с материалом, полученным в ходе анализа, позволяют нам построить правдоподобное объяснение.

Во-первых, вот его история: когда ему было пять лет, умерла его мать, и сообщалось, что он отреагировал на ее утрату без каких-либо чувств[92]. Более того, с тех пор он не сохранил никаких воспоминаний о событиях, предшествовавших ее смерти. Во-вторых, вот материал анализа: он описывал, как несколько лет в позднем детстве он обычно оставлял дверь своей спальни открытой «в надежде, что к нему придет большая собака, будет очень добра к нему и исполнит все его желания». С этой фантазией было связано яркое детское воспоминание о суке, которая оставила своих щенков одних и беспомощных, когда умерла вскоре после их рождения. Хотя в этой фантазии скрытая тоска по утраченной матери кажется очевидной, она не выражена напрямую. Вместо этого все воспоминания о матери исчезли из сознания, а поскольку сознательные аффекты по отношению к ней можно было различить, они стали враждебными.

Для объяснения хода развития в этом случае я выдвигаю гипотезу (и она не сильно отличается от гипотезы Хелен Дойч), что после смерти матери, вместо того чтобы выразить побуждение вернуть мать и гнев на нее за то, что она его покинула, его горевание стремительно трансформировалось в состояние отчуждения. При этом тяга и гнев оказались запертыми внутри него, потенциально активными, но отрезанными от мира, и лишь остаток его личности был свободен для дальнейшего развития. В результате он вырос глубоко обедненным. Если эта гипотеза верна, задача лечения — помочь пациенту восстановить его латентную тоску по утраченной матери и его скрытый гнев на нее за то, что она покинула его, иными словами — вернуться к первой фазе горевания со всей ее амбивалентностью чувств, которая во время утраты была либо пропущена, либо скомкана. Опыт многих аналитиков, хорошо проиллюстрированный в статье Натана Рута[93], подсказывает, что только таким путем подобного человека можно вернуть к жизни чувств и привязанностей.

Веское подтверждение этой гипотезы дают наши наблюдения за маленькими детьми, разлученными с матерями и лишенными посещений, особенно то, что мы знаем о ранних стадиях отчуждения, следующих за протестом и отчаянием. Как только разлученный ребенок входит в фазу отчуждения, он, кажется, больше не поглощен мыслями об отсутствующей матери и вместо этого удовлетворительно адаптируется в новом окружении. Когда мать приходит за ним, он вовсе не приветствует ее, а, кажется, едва узнает, и вместо того чтобы льнуть к ней, остается отстраненным и неотзывчивым; это состояние большинство матерей находят мучительным и непостижимым. Но если разлука длилась не слишком долго, это состояние обратимо, и особый интерес представляет именно то, что происходит после перемены.

После того как ребенок пробудет с матерью несколько часов или дней, отчужденное поведение сменяется не только всей прежней привязанностью, но и значительно более интенсивной. Из этого ясно, что во время отчуждения узы, связывающие его с матерью,