признали Глен Хезерс[65] и Джейкоб Гевирц[66], с проблемой понимания того, почему к возрасту семи или восьми месяцев у ребенка развивается сильная эмоционально окрашенная связь с матерью. Большая часть нашей экспериментальной работы будет тогда направлена на то, чтобы выяснить, как это развитие обусловлено процессами научения, основанными на удовлетворении физиологических потребностей.

Если же мы примем этологическую точку зрения, то будем действовать совершенно иначе. В первую очередь мы станем искать у младенцев ряд видоспецифичных поведенческих паттернов, которые, подобно улыбке, служат взаимодействию с матерью. (Два паттерна, которые, согласно нашей гипотезе, имеют такой характер и которые мы в Тавистоке надеемся изучить, — плач и склонность младенцев вытягивать руки, что взрослые, по-видимому, всегда интерпретируют как желание быть взятыми на руки.) Выявив их, мы попытаемся проанализировать высвобождающие и подавляющие стимулы, к которым они чувствительны. Мы ожидаем обнаружить, что такие стимулы обычно предъявляются матерью, и будем искать их в таких характеристиках, как ее внешность, тон ее голоса и давление ее рук. Более того, мы станем выявлять сенситивные фазы, через которые могут проходить эти реакции (как в отношении их созревания, так и в отношении их выученных компонентов); процесс, в рамках которого несколько социальных реакций интегрируются в более сложное целое; ситуации, когда они конфликтуют с несовместимыми реакциями, такими как враждебность или бегство; «стрессовые» ситуации, которые могут привести к их временной или даже постоянной дезинтеграции, их влияние на материнское поведение и т. д.

Очевидно, что это две очень разные исследовательские программы. Помимо того, что этологический подход согласуется с концепциями, вытекающими из психоаналитического и другого клинического опыта, главное основание для его выбора заключается в том, что он уже доказал свою эффективность в анализе социального развития и социального взаимодействия у других видов, тогда как теория научения, как отмечает сам Гевирц, разработана для объяснения явлений, которые относительно проще, и поэтому еще должна доказать свою релевантность.

Разумеется, выбирая этологический подход, мы не отбрасываем теорию научения. Напротив, для понимания многих процессов изменения, которым подвержены компоненты инстинктивных паттернов, она необходима и, следовательно, комплементарна этологии.

Работа Жана Пиаже[67] также комплементарна этологии. Даже если мы правы, полагая, что в первые месяцы жизни ребенка высвобождающие и подавляющие стимулы паттернов социального поведения имеют природу простых гештальтов, в дальнейшем картина меняется. Уже к шести месяцам стимулы, опосредующие его социальное поведение, включают сложные перцептивные образы, а на втором году жизни он развивает способность к символическому мышлению, что значительно расширяет стимулы, имеющие социальную значимость. Для понимания этого изменения концепции Пиаже, вероятно, незаменимы. Тем не менее не стоит предполагать, что, поскольку индивид стал способен использовать более сложные перцептивные образы и понятия, более примитивные стимулы на него уже не воздействуют. Напротив, есть все основания полагать, что, подобно шимпанзе, так сочувственно описанным Робертом Йерксом[68], мы продолжаем находиться под их влиянием, а в условиях тревоги и стресса особенно чувствительны к ним.

Это подводит нас к отношению этологии к психоанализу. Понятно, что, поскольку последний имеет дело с Человеком как с животным, использующим символы, с выдающимися способностями к научению и, следовательно, отсрочиванию, искажению и маскировке выражения инстинктивных реакций, он исследует область, смежную и комплементарную этологии. Однако, поскольку он изучает инстинктивные реакции как таковые, вероятно, эти две дисциплины перекрываются. В этом контексте интересно поразмышлять над убеждением Фрейда, выраженным в начале XX века[69], что для дальнейшего понимания инстинкта психологии нужно искать помощи у биологии. Благодаря разработкам в биологически укорененной науке этологии психоаналитическая теория инстинкта может быть переформулирована. Возможно, не сейчас, но позже. Однако будет очевидно, что такие понятия, как первичный нарциссизм и контроль инстинкта исключительно как результат социального научения, не будут пользоваться популярностью, а понятия первичных человеческих отношений, неизбежности внутрипсихического конфликта, защит от конфликта и способов его регуляции станут центральными. Результатом такой работы могло бы стать более экономное и последовательное теоретическое построение.

Проверка всех этих направлений мысли эмпирическими исследованиями — задача для целого поколения. Будет ли она решена в Великобритании? Это зависит от климата мнений в британской психологии, от того, будем ли мы ценить все эти подходы, признавать их комплементарными друг другу и передавать их принципы студентам и аспирантам.

Послесловие

Описанный здесь подход был принят с заметным успехом Мэри Солтер Эйнсворт, ряд публикаций которой перечислен в примечаниях, а также Николасом Блертон Джонсом[70]. Более современное изложение этологических концепций и открытий в отношении человека приведено в работе Роберта Хайнда[71].

Глава 3. Скорбь в детстве и ее значение для психиатрии

[72]

Каждый год на своем ежегодном собрании Американская психиатрическая ассоциация приглашает лектора, обычно психиатра не из США, прочесть лекцию в честь Адольфа Мейера. Меня пригласили прочитать лекцию 1961 года на собрании, состоявшемся той весной в Чикаго. Позже в том же году она была опубликована.

На протяжении полувека или даже дольше существовала научная школа, сторонники которой полагали, что опыт младенчества и детства во многом определяет, вырастет ли индивид предрасположенным к развитию психического заболевания. В ее развитие внес большой вклад Адольф Мейер. Настаивая, что психиатрический пациент — прежде всего человек, а его нарушенное мышление, чувства и поведение необходимо рассматривать в контексте среды, в которой он живет и жил, Мейер призывал нас обращать внимание на все сложные детали истории жизни пациента как на возможные ключи к его болезни. «Наиболее ценная определяющая черта, как правило, форма эволюции комплекса [симптомов], время, продолжительность и обстоятельства его развития». И хотя я не нахожу свидетельств того, что сам Адольф Мейер глубоко интересовался переживаниями раннего детства, они явно находятся в поле его зрения и, по сути, представляют собой логическое продолжение его работы.

С годами убежденность в том, что опыт раннего детства имеет существенное значение для развития психических заболеваний, крепла. Однако эта базовая гипотеза всегда была предметом острых споров. Одни утверждали, что гипотеза ошибочна и корни психических заболеваний лежат вовсе не в раннем детстве; другие же, считая ее плодотворной, всё еще не могут прийти к согласию относительно того, какой именно опыт значим. Во многом споры возникают из-за трудностей проведения удовлетворительных исследований в этой области — обусловленной главным образом большим временным разрывом между событиями, которые считаются важными, и началом явного заболевания. Поэтому для психопатологии как науки проблема заключается в том, как лучше исследовать эту область, чтобы встать на твердую почву. Моя задача здесь — дать обзор последних достижений в одном из направлений исследований: том, которое