как может быть приятна забота, даже вот такая будничная, в мелочах, которые не всегда даже кажутся важными.

Мы двинулись между стеллажей. Варя, кажется, знала, чего хочет — целилась прямо в отдел с фиолетовой одеждой и блестками. Я плелась чуть позади, скользя пальцами по вешалкам. Ткань под ними была мягкая, запах — свежий, новый.

— Мам, смотри! А вот эта кофточка, с зайцем! Он как будто из мультика, который мы смотрели, помнишь?

Я замерла, не зная, как реагировать. Максим быстро оказался рядом и спокойно вмешался:

— Ага, похоже. Но, по-моему, тот заяц был в кепке, а этот в шарфе. Видишь?

— Ну да… — пробормотала Варя, но все еще смотрела на меня, а потом тихо-тихо задала вопрос, больше из любопытства, чем с упреком, — Ты не помнишь?

— Я… — начала я, но слова застряли в горле.

Максим мягко положил руку мне на спину.

— Может, ты помнишь другой мультик, — подсказал он.

— Наверное, — выдавила я.

Варя прищурилась, разглядывая меня, но ни капли не расстроилась (спасибо окружающей роскошной для ребенка обстановке) и доброжелательно предложила:

— Мы можем посмотреть его снова!

Я почувствовала, как Максим одобрительно сжал мое плечо, и с таким же детским энтузиазмом согласилась на предложение девочки.

Но когда они оба от меня отвернулись, я на мгновение прикрыла глаза. Невозможно было продолжать существовать в этом ритме: угадывать, подыгрывать, надеяться, что не спросят что-то слишком конкретное.

Я хотела быть с ними. Очень. Но все внутри дрожало, как пожелтевшие листья на осеннем ветру.

Мимо прошел ребенок лет шести с чупа-чупсом в руках, за ним поспешила женщина с младенцем. Ее духи напоминали мамины. Не моей мамы, а родительницы Лены. Осознание возникло буквально на секунду, даже не воспоминанием, а уверенным знанием, но этого мгновения было достаточно, чтобы в груди что-то сжалось. Боль не была острой, скорее фоновой, растекшейся по всем мыслям. Как когда пытаешься вспомнить лицо близкого умершего человека, но оно расплывается в памяти.

Максим подозвал меня к себе.

— Поможешь выбрать? Варя не может определиться, — сказал он почти игриво.

Я подошла, Варя держала в руках две шапки, конечно, фиолетовые: одну — с ушками, другую — с пайетками.

— Какая больше тебе нравится, мам?

Мам. Это простое слово проткнуло меня насквозь.

— С ушками, — ответила я, почти не задумавшись. Не в шапке ведь сейчас было дело.

— Ура! — закричала Варя и надела ее прямо поверх двух топорщащихся хвостиков.

Максим посмотрел на меня с какой-то тихой благодарностью, я отвела глаза.

Мы подошли к кассе с полной корзинкой. Очередь тянулась медленно, как в дурном сне: пара с тремя детьми, женщина с перегруженной тележкой, из которой все падало на пол, и какой-то старик с простеньким пупсом в руках, пересчитывающий банкноты с мучительной сосредоточенностью.

Свет бил в глаза, над головой мигало табло с рекламой:

«Станьте идеальными родителями с нашими новинками для всей семьи!»

Я стояла, держала в руках Варин рюкзачок с вещами, но пальцы не слушались.

Кожа на затылке начала гореть, сердце в груди болезненно дернулось, ноги стали ватными. Через несколько мгновений все тело бросило в жар, а перед глазами начала наплывать черная пелена, изображающая плохой ретрофильтр.

Я не могла понять, слышу ли я вообще что-то вокруг. До этого такие громкие голоса теперь уплывали подальше от меня, пространство медленно сжималось, оставляя меня один на один с моим страхом.

— Лена, — тихо позвал Максим. Я не сразу поняла, что он обращается ко мне.

Он стоял ближе, чем обычно, очень близко, и внимательно смотрел прямо в глаза.

— Все хорошо. Я рядом, — прошептал он мне на ухо, стараясь подбодрить.

Я покачала головой, не в знак отрицания, а просто потому, что это было единственное движение, на которое я оставалась способна.

И тогда он взял меня за руку, словно пытался вернуть мне физическое ощущение себя.

Не просто прикоснулся, а обнял ладонь своими пальцами, крепко и обволакивающе, говоря этим жестом поддерживающее: «Ты здесь. Ты настоящая. Я с тобой».

Я вскинула взгляд и не увидела в его глазах ничего, кроме тепла. Горло перехватило от того, насколько это было… по-настоящему. Он был так аккуратен, соблюдал границы дозволенности, но в касании его кожи чувствовалась такая нежность, такое бурление любви, что я растаяла в момент. Он словно знал, что я не его жена, но все равно был готов поддержать.

В голове метались не до конца сформированные панические мысли: он не должен так… это слишком… если он почувствует…

Но я не убрала руку, даже наоборот — сжала его пальцы сильнее.

Паника отступила не сразу, но с его поддержкой побороть этот странный приступ тревоги оказалось намного проще. Очень скоро мы уже вырвались из плена бесконечно ярких товаров и оказались на свежем воздухе.

Детская площадка распахнулась перед нами, как ожившая иллюстрация из книжки: яркие горки, резиновые животные, детский смех и запах сладкой ваты. Все было шумно, живо, в движении, но на этот раз не давяще, а наоборот, как глоток воздуха.

Варя выскочила вперед и, не оборачиваясь, крикнула:

— Папа! Смотри, там качели в виде самолетиков!

Максим кивнул ей и повернулся ко мне:

— Присядем?

Мы нашли скамейку у края площадки. Максим сел сразу, удобно, свободно, чуть развернувшись ко мне боком. Я опустилась осторожно, будто опасалась спровоцировать новое головокружение.

На площадке Варя уже карабкалась по веревочной паутине, визжа от восторга. За ней носился мальчик с мороженым, потом другой — в плаще супергероя. Мир жил. Дышал.

И пытался сделать меня своей частью.

Я не была обязана что-то помнить. Не нужно было угадывать, выбирать, изображать.

Нужно было только быть, и, возможно, этого могло хватить.

Максим молчал. Он сидел рядом и время от времени наблюдал то за Варей, то за мной. Я чувствовала его оберегающий взгляд и почти смогла расслабиться под ним. Он снял ветровку, когда увидел, что я поежилась, и молча накинул ее мне на плечи без лишних слов, без жеста великой заботы, скорее по привычке. Лена, наверное, не переносила прохладу. Я тоже куда больше любила жару.

Я прижалась щекой к воротнику, ощущая тот самый запах: чистый, домашний, едва мятный.

— Она счастлива, — сказал он вдруг.

— Да, — отстраненно отозвалась я.

— А ты?

Я вопросительно посмотрела на Максима, в уголках его глаз собрались тонкие морщинки, когда он улыбнулся.

И тогда — впервые за весь день — мне захотелось сказать правду вслух:

— Почти.

Максим кивнул, будто это был самый правильный ответ из всех возможных.