— Варвара. А почему ты еще не умылась?

Она только еще раз зевнула в ответ без тени раскаяния. Посмотрела на панкейки, потом на меня, потом снова на панкейки.

— Кушать хочу, — сказала она серьезно, как будто это был аргумент, против которого не попрешь.

Максим бросил на меня вопросительный взгляд. Я чуть усмехнулась, пожала плечами — ну что тут скажешь?

Он театрально вздохнул, покачал головой:

— Ладно. Сегодня, в порядке исключения, сначала завтрак, потом зубы. Но только сегодня. Под честное слово.

— Честное! — радостно взвизгнула Варя и подбежала к высокому стулу у кухонной стойки.

Она вскарабкалась с такой решимостью, что плюшевая собака едва не упала. Девочка подхватила ее обратно, устроилась поудобнее и уставилась на тарелку с настоящим детским восторгом, который нельзя сыграть.

— С черникой! — сказала она, и это прозвучало как одобрение наивысшей пробы. — Ура.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Максим благодарно взглянул на меня, и в этом взгляде, наверное, было больше, чем я готова была признать.

Я смотрела, как Варя разминает панкейк вилкой, пока сок черники не начал медленно растекаться по тарелке. Следила за ее маленькой рукой, крепко прижимающей игрушку, смотрела на щеки, все еще немного мятые от подушки, и в глаза, где плескался восторг, чистый и неподдельный.

Я угадала с завтраком. Не специально, повезло, что черника была в морозилке. И только сейчас, только в этот момент, меня осенило: фиолетовый.

Сок черники, цвет теста, пятна на тарелке.

У Вари ведь фиолетовый — любимый цвет. Она сказала это лишь раз, когда только вернулась домой. Тогда я не слишком обратила на это внимание, упиваясь своими эмоциями, а сейчас от осознания вдруг стало тепло.

Почти незаметно, без предупреждения и без фанфар ко мне подкралось чувство, которого давно не было: я могу.

Может быть не все, не сразу и не идеально, но могу удержать эту жизнь в руках. Пробовать, ошибаться, отвечать за себя и за кого-то другого.

На волне этого почти детского энтузиазма я не выдержала:

— А давайте сварим какао? К панкейкам идеально подойдет. Варя, хочешь?

Варя оторвала взгляд от тарелки и уставилась на меня.

— С молоком и зефирками?

Я кивнула. Она на секунду застыла, потом заулыбалась и закивала так быстро, будто боялась, что я передумаю:

— Да! Очень хочу!

Максим тоже улыбнулся, откинувшись на спинку стула. Варя довольно зажмурилась и дунула на кусочек панкейка с такой яростью, что черника чуть не вылетела из пышного поджаренного теста. Девочка сегодня выглядела вполне счастливой, и я заряжалась от нее этим чувством простого счастья.

Спустя несколько минут я стояла у плиты, помешивала молоко, и чувствовала, что, может, я и не так уж безнадежна.

Когда я поставила перед Варей кружку, она не сказала «спасибо», но прижала ее обеими руками и тихо выдохнула:

— Ммм… тепло.

Я села рядом с Максимом. Панкейки остывали на тарелке, но мне было все равно. Мужчина повернулся ко мне, едва заметно коснулся плечом, и в этом касании ощущалось спокойствие и поддержка. И именно в эту секунду, когда я снова подумала о том, что, может, жизнь здесь станет моей настоящей, что я впишусь, совесть ударила с особенной силой.

Я лгала с самого начала.

Каждый взгляд, каждое сказанное слово — ложь. Я не Лена и никогда ею не была. И не стану.

Да, я, наверное, смогу быть здесь. Скорее всего даже смогу полюбить семью — я уже почти это сделала.

Но стать той, кого они уже любят… нет, это мне никогда не удастся.

И вдруг черника на тарелке показалась чересчур яркой, слишком настоящей. А я поняла, что я на самом деле тоже настоящая: не Алина, не Лена, не кто-нибудь еще, а самая настоящая обманщица.

* Максим *

* * *

Я стоял у раковины и загружал посудомойку, день за днем методично окружая себя панцирем из быта. Привычными движениями отправлял в машину тарелку за тарелкой, кружки, вилки, сковородку. Слушал плеск воды в раковине, ощущал скрип стекла под пальцами. Все этим утром шло до странности спокойно, даже слишком.

Лена сидела за стойкой и допивала какао из ее любимой кружки, которую она взяла, то ли вспомнив ее, то ли случайно выбрав ближайшую. Кто-то другой мог бы не заметить, но мне это казалось важным: мелочь, но говорящая.

Она выглядела усталой, но как будто легче дышала. Меньше напряжения в плечах. Меньше растерянности в глазах. Что-то внутри нее сдвигалось. Только возвращалось или рождалось заново, я не знал.

Она рисовала, варила какао, готовила завтрак, разговаривала с Варей, пусть осторожно, неловко, но старалась.

И я вдруг почувствовал себя нормально, почти счастливо, как будто все налаживалось.

Лена стала похожа на себя, ту женщину, с которой я прожил столько прекрасных лет. Не полностью, конечно, она все еще держалась немного на расстоянии, как будто ждала подвоха, но подходила все ближе и, кажется, готовилась жить дальше.

Я нажал на кнопку, закрыл дверцу посудомойки и обернулся. Она перехватила мой взгляд и слабо улыбнулась, но не как раньше, а по-новому.

Я улыбнулся в ответ, и вдруг сердце внутри сжалось.

Меня резко уколола вина. Такая, от которой перехватывает дыхание. Которая не просто гложет, а практически ломает изнутри.

Она смотрела на меня, а я теперь думал только об одном: она не знает.

Не знает, что за пару месяцев до аварии мы собирались развестись. Не в ссоре, не со скандалом, мы просто оба были вымотаны, устали от бесконечной тишины между нами, которая была громче криков. Мы тогда сели за стол, как взрослые, и все обговорили.

Совместная опека, раздел имущества без претензий, бумаги были готовы и включали в себя все важные пункты.

Мы отложили подписание совсем ненадолго, но случилась авария, потеря памяти и новый старт.

И я решил ничего не говорить.

Я убедил себя, что это к лучшему. Что, может, у нас действительно появился второй шанс.

Что не стоит разрушать его ради прошлого, которое мы оба хотели забыть.

Я видел, как она смотрит на Варю, как путается, пытается, стесняется, и молчал каждый день, день за днем, потому что так было легче.

Но сейчас, когда все начало становиться лучше, когда в доме снова пахло ее едой, и она сидела рядом со следами какао на губах, я почувствовал себя самым паршивым человеком на свете, потому что всегда ждал от нее честности, а в итоге соврал первым.

Она хотела развода, именно она, не я.