class="p1">Максим подошел ближе, положил руку дочери на плечо, и я увидела, как он напряжен. Он смотрел на Варю с мягкостью, но губы были сжаты, будто от боли.

Позади в дверях стояли его родители — седовласый, крепкий мужчина и женщина с добрым лицом и внимательными глазами. Она тоже заметила, что происходит, и в ее взгляде скользнула тень. Но она не сделала ни одного лишнего движения, лишь чуть наклонилась к мужу, сдерживая его от порыва вмешаться.

— Варя, это же мама, — мягко проговорил Максим, как будто сам проверяя, как звучат эти слова. — Она просто болела. Но ей уже лучше.

Девочка ничего не ответила, лишь немного сильнее прижалась к его ноге. Ее маленькая ладонь судорожно сжалась в кулачок.

Я посмотрела на нее, не будучи ни матерью, ни чужой. Просто как женщина, которая слишком остро чувствует: что-то внутри этой девочки будто бы надломилось от сомнения, от страха, от того, что мир вдруг не такой, каким был вчера.

И больше всего мне хотелось сделать одну вещь: подойти и обнять ее молча, без лишних слов и объяснений. Просто быть рядом. Дать ей то, что она ждала, но не узнала.

Но я не сделала ни шага. Максим все еще стоял между нами, и мне впервые стало по-настоящему страшно: а что, если я не сумею стать той, кого она ждет?

* Максим *

* * *

Я не сразу понял, что именно меня насторожило в ее словах. Мы сидели в мастерской, на фоне огромного, незаконченного полотна, когда она вдруг, перебирая кисти, сказала:

— Ага, в «Гамме» такой был, ты знал? В том большом магазине у ВДНХ, куда я заезжала после пар...

Я отложил в сторону тряпку, с которой только что вытирал краску с мизинца, и на мгновение просто смотрел на нее, не реагируя. В голосе не слышалось ни тени смущения, ни попытки подыграть. Лена говорила это так, будто сама в это верила. А я знал: она нигде не училась. Ни в академии, ни на курсах. После школы — сразу в рекламное агентство, потом — фриланс, живопись, частные заказы.

Сердце в груди сжалось, но я не подал виду. Просто медленно выдохнул, вцепившись пальцами в край столика рядом. Усталость вдруг стала вязкой, липкой, как свежая краска на холсте. Может, она вспоминает что-то или путает. А может, просто говорит то, что кажется правильным. Кто знает, как устроена память после такой травмы?

Я открыл было рот, но ничего не сказал. Я слишком устал, чтобы разбираться прямо сейчас, или слишком боялся услышать, что она скажет, если я задам вопрос.

К счастью — а может, к ужасу — нас прервали. Раздался звонок в дверь, короткий, уверенный. Я молча поднялся, подал ей руку, хотя она, кажется, не особенно нуждалась в помощи, и вышел в коридор первым.

Родители приехали с Варей.

Я открыл дверь и почти сразу же почувствовал, как в груди защемило. Вошла мама в ее самом любимом шарфе в мелкий цветочек, который я среди прочих подарков дарил на последний юбилей, папа с ворчливым видом, будто всю дорогу за рулем его держали насильно, и Варя — в новом сарафане, с заколкой в форме котенка и рисунком в руках.

— Папа! — крикнула она и тут же рванула ко мне.

Я присел на корточки, поймал ее в объятия, и сердце сжалось от счастья, боли и какого-то неуловимого страха одновременно. Она пахла яблоками и солнцем, чистой кожей, ее любимым шампунем, немного пылью от дороги. Моя девочка, мой смысл жизни.

— Привет, котенок, — прошептал я, прижимая ее крепче. — Я очень скучал по тебе.

Она отстранилась, посмотрела на меня снизу вверх, уже с той своей серьезностью, от которой невозможно скрыться:

— А мама правда дома?

Я кивнул, не успев ответить словами, но она уже сорвалась с места.

— Мама! — звонко выкрикнула она так, будто все время только этого и ждала. Я не успел ничего сделать — ни остановить, ни предупредить.

А потом Варя застыла на месте буквально за шаг до того, чтобы броситься в объятия Лены. Я видел, как ее лицо меняется — сначала изумление, потом легкое сомнение, потом что-то тонкое, тревожное. Глаза ее остановились на Лене, и я понял — она почувствовала.

Ноги у меня налились свинцом. Воздух в легких вдруг лишился кислорода, как на высоте. Я хотел подойти, подхватить дочь, обнять, сказать, что все хорошо, что мама просто немного устала, но не смог.

— Варя… — позвал я тихо, — это же мама. Она просто болела, но ей уже лучше.

Дочь оглянулась на меня, потом снова на нее и уже не побежала, подошла медленно, остановилась и только тихо сказала:

— Ты не улыбаешься, как мама.

Я не знал, что ответить.

Моя мама подошла ближе, обняла Варю за плечи, как бы сглаживая эту ситуацию и ограждая внучку. Она посмотрела на Лену с внимательной добротой, но я уловил в ее взгляде ту же самую тень. Легкую, почти незаметную и все же — тревогу.

— Она просто устала, котенок, — сказала мама, мягко улыбаясь. — Вот увидишь, скоро все будет, как прежде.

Я знал, что не будет, но промолчал.

Варя подошла еще ближе к Лене. Слишком осторожно, осторожнее, чем к любой малознакомой двоюродной тете, с которой не видишься месяцами. И все же подошла. Посмотрела, подняла голову. Ее глаза были слишком серьезны для ее возраста.

— Ты рисовала?

Лена медленно кивнула с натянутой улыбкой. Я видел, как она борется с чем-то внутри, возможно, с виной, с желанием быть честной, с невозможностью ей быть.

— Я старалась, — сказала она.

— Ты забыла, что я люблю фиолетовый, — бросила Варя с легким упреком, как будто в этом и было главное доказательство ее подозрений. — Раньше не забывала.

Я сглотнул. Хотел сказать: «Ты права». Хотел оправдать жену, хотел соврать, но не сказал ничего. Просто подошел к дочери и аккуратно, сдержанно, но крепко обнял ее за плечи.

— Дай маме время, Варя, хорошо? — прошептал я. — Ей нужно вспомнить многое, а мы ей поможем.

Малышка серьезно кивнула. В ее лице была уже не детская, а почти взрослая решимость. Но мысленно я понимал — трещина в нашей семье уже пошла. И теперь все зависит от того, как мы защитим фундамент от разрушения.

— Варюша, котенок, давай мы пока с дедушкой отнесем твои вещи наверх, — предложила мама, осторожно глядя на нее. — Умоешься, а потом спустишься, перекусим все вместе. Дорога ведь долгая.

Варя кивнула без особого энтузиазма, но и