от меня, ладно? Я понимаю, что сотрудника таможни на смене лучше не отвлекать…

Мама рассмеялась, покачала головой, глядя куда-то в сторону — туда, где явно свирепствовала моя дочь в роли офицера.

— Обязательно. Все передам. Держись там, мой хороший.

Я кивнул и разъединил звонок.

И еще несколько минут просто сидел, уставившись в экран.

Туда, где только что были знакомые стены, обои с цветами, Варин голос, мамины глаза.

И теперь осталась пустота. Рабочий стол. Несколько ярлыков. И все то, в чем я не понимал, с чего начать.

Но в итоге я все-таки поработал, погруженный в дела, почти два часа подряд, решая срочные задачи и отвечая на письма, которые не могли ждать. Медленно, но уверенно, я успевал закрыть самое важное, оставляя менее срочное на потом. Когда экран наконец померк, а пальцы устали от набора, решил сделать перерыв и проверить, как там Лена.

Заглянув сначала в спальню — никого. На кухне — пусто. Сердце слегка забилось сильнее: где же она? И вот, в самой глубине первого этажа, за приоткрытой дверью мастерской, я увидел ее.

Она стояла неподвижно, словно в оцепенении, перед огромным полотном, которое едва помещалось в комнате, изображенное пламя ярко горело на фоне бездонной черноты. Это была ее последняя картина до аварии, и в каждом мазке красной краски чувствовалась живая энергия, страсть и тьма.

Я подошел тихо и заметил, как она осторожно касалась пальцами алых мазков, будто боясь разрушить что-то хрупкое. Она вздрогнула и, обернувшись, смутилась, как будто почувствовала себя застигнутой в момент слабости.

— Прости… — тихо выдохнула она, глаза избегали моего взгляда.

Я покачал головой, улыбаясь и стараясь передать спокойствие:

— Не стоит. Это твоя мастерская. Здесь нельзя извиняться, не за что. Это твой мир.

Она кивнула, словно на мгновение освободившись от тяжести, и с чуть более уверенным голосом призналась:

— Я хочу рисовать снова. Я люблю это.

Я взглянул на нее, и внутри что-то отозвалось — тревожный огонь, который я так жаждал почувствовать. Мне оставалось лишь улыбнуться и поддержать:

— Тогда рисуй. Это твоя сила, часть тебя. Я всегда рядом.

В этот момент я ощутил тихую радость, как будто смог увидеть тот самый свет в глазах жены — того самого человека, которого знал и любил. Это был знак, что жизнь продолжается. Или мне хотелось верить, что это был он.

Глава 4

* Алина *

* * *

Я долго не решалась вернуться в мастерскую. Несколько дней проходила мимо той самой двери, за которой прятался чужой — но отныне мой — огонь, пульсирующий мазками алой краски на черном холсте. Казалось, если войду вновь, что-то сломается. Или, наоборот, восстановится, но не в ту сторону. Не туда, куда хотелось бы.

Но этим утром было особенно тихо. Максим уехал по делам, оставив записку и привычно сдержанное в ней «не стесняйся, твой дом». Я бродила по коридорам с кружкой чая в руках, как по пустому театру после последнего акта. Все здесь казалось приостановленным, замершим, как будто дом ждал разрешения ожить.

Я остановилась у двери мастерской. Рука сама потянулась к ручке. Дальше оставалось лишь сделать несколько шагов. Сразу почувствовался узнаваемый аромат — масла, пыли, чего-то древесного, теплого, живого — и накрыл с головой. На стене все еще висело полотно с огнем, но теперь я смотрела на него иначе. Как будто не боялась. Как будто могла с ним говорить.

Кисти лежали в банке с высохшей водой, краски в металлических тюбиках дремали на полке. Я выбрала одну — охру, будто наугад, выдавила немного на палитру. Все делала осторожно, боясь спугнуть магию момента, если вдруг она еще не исчезла сама.

Когда я взяла кисть в руку, меня пронзило странное чувство. Движение оказалось привычное, я ведь рисовала раньше. Но только не так. Не этой рукой. Не этим телом.

Первые мазки легли на холст неуверенно. Линия уводила не туда, куда я хотела. Пальцы дрожали, хотя я старалась держать кисть крепко. Внутри что-то разделялось: моя память и чужая привычка, мое ощущение цвета и другая, не моя, моторика. Словно инструмент, который я знала наизусть, вдруг стал звучать иначе. Тело помнило одно, мозг — совсем другое.

Я замерла, позволив себе просто смотреть за своими же действиями. В груди нарастала какая-то горькая тоска по себе той, прежней. По той, которая могла часами растворяться в творчестве, забывая и о времени, и о страхе неопределенного будущего.

Сейчас страх был всюду.

Чтобы перевести дух, я села на край диванчика у окна, оставив кисть в заново наполненной банке, не отмыв ее до конца. Рядом стояли наброски — чьи-то черновые портреты, букеты в мягком свете, детские игрушки, набросанные карандашом. Все это когда-то было чужим, и все это теперь было моим.

Я хотела рисовать. По-настоящему. Не потому, что она это любила, а потому что я это чувствовала. Где-то глубоко мое желание было искренним: под слоем сомнений, вины, страха быть не той. Я не знала, чем все это закончится. Но знала одно: я должна попробовать.

Кисть в руке все еще казалась чужой. Словно я держала не инструмент, а тонкую ветку, которую сорвала наугад в магическом лесу и теперь не знала, ударит ли меня молнией от соприкосновения с ней. Но когда очередной мазок лег на холст, рука больше не дрожала.

Я не думала и не планировала. Это пугало. Всю жизнь я рисовала четко: линии, формы, перспективу. Все было выверено. Архитектура, дизайн, детали — логика всегда стояла на первом месте. Даже в самых свободных зарисовках я оставалась верной себе: если не знаю, зачем кладу штрих, — лучше его не класть.

Теперь же штрихи рождались сами собой. Цвета вспыхивали, сталкивались, наслаивались. Я выдавила индиго и охру, густо смешала их прямо на холсте, добавила каплю алого — для акцента. От кисти будто шел жар, и я позволяла ему идти, не сдерживала.

Я рисовала не пейзаж, не предмет, не идею — я рисовала чувство. Без названия, без логики. Оно стучало изнутри, требовало выхода. Сгусток растерянности и боли, одиночества, оторванности от себя — но в нем не было отчаяния. Было движение. Как вода, поднимающаяся в роднике — мутная, холодная, но настоящая.

На холсте возникала спираль, вылетающая из центра — не по правилу, не по золотому сечению, а как будто разрывая ткань пространства. Где-то в середине — пятно света, будто из глубины чего-то — надежды? Памяти? Осколок чего-то прежнего,