Я остановилась, отступила на шаг. Сердце стучало. В груди было тесно, но не страшно. Эта работа не была красивой. Ни одной выверенной линии. Никакой симметрии. Но в ней была жизнь.

И, может быть, я наконец-то начинала понимать — чужое тело, чужой дом, чужая жизнь, но эмоции, которые выливались из меня, были моими. Без остатка.

Я сделала еще один шаг назад от холста, не зная, зачем: то ли чтобы взглянуть на все со стороны, то ли чтобы чуть сбавить ритм сердцебиения. Рука все еще сжимала кисть, пальцы были испачканы краской — охрой, индиго, алым. Я вытерла их о старую тряпку, лежавшую на подоконнике, и вдруг почувствовала взгляд.

Он был ненавязчивым, но осязаемым, как прохладный воздух после дождя. Я обернулась и там, у двери, стоял Максим.

Он не произносил ни слова, не делал ни шага, просто смотрел. Так, будто видел не просто женщину с кистью в руке, а что-то очень важное, глубокое. Слишком личное, чтобы назвать это привычным интересом или вниманием. В этом взгляде не было ни анализа, ни попытки распознать — только странная, теплая тишина. Почти интимность.

Я почувствовала, как внутри поднимается волна сопротивления. Это чувство было знакомо. Притяжение, которое хотелось отрицать, от которого хотелось закрыться, спрятаться, спрятать себя. Не потому, что не веришь, а потому что боишься поверить слишком быстро.

— Давно ты тут? — спросила я, голос прозвучал чуть глуше, чем хотела.

Максим улыбнулся, чуть заметно, уголком губ:

— Только что вернулся. Ты увлеклась.

Я машинально взглянула в окно: за стеклом уже вечерело. Воздух был синим, мягким. И только теперь я почувствовала, как болят плечи, как дрожат ноги от долгого стояния, как покалывает в спине. Тело, несмотря на вдохновение, еще не восстановилось полностью. И все же я не жалела о своем творческом подвиге, ни на миг.

— Сколько прошло? — пробормотала я, больше себе.

Он не ответил, просто подошел ближе бесшумно, легко, как будто боялся спугнуть момент. И когда я пошатнулась, даже не заметив этого, его рука уже была рядом. Такая нужная сейчас поддержка. Не посягательство, не захват — оправданное присутствие.

Он обнял меня за плечи, помог сесть на старый мягкий диванчик, и только тогда я поняла, насколько устала. Его теплая, сильная ладонь все еще лежала на моей руке. Он не спешил ее убирать.

Я смотрела на краски на своей коже, на холст, в котором горела безымянная эмоция, и не могла понять: он сейчас видит ее или меня? И была ли между нами разница в этом полумраке, в этой тишине, где даже дыхание звучало громко?

— Подожди... — вдруг сказала я и, прищурившись, посмотрела на Максима. — Ты знаешь, что у тебя синий нос?

Он моргнул. Пару секунд просто смотрел на меня с непонимающим выражением, а потом медленно поднял руку и попытался смахнуть краску тыльной стороной ладони. Получилось только хуже — он размазал пятно по щеке почти до уха.

Я не выдержала и рассмеялась. По-настоящему, впервые за долгое время. Смех оказался звонким, неожиданно легким. Максим посмотрел на меня с этой своей полуулыбкой и тоже хмыкнул.

— Ладно, — сказал он, — пусть будет творческое преображение. Умоюсь попозже, а то вдруг вдохновение сотрется.

— Иногда оно именно так и уходит, — ответила я, глядя на свои испачканные пальцы. — С водой и мокрой тряпкой.

Максим сел рядом, чуть сбоку, оставляя пространство, но в этом была особая забота, деликатность. Ни на шаг ближе, чем мне хотелось бы.

— Это что-то из старых работ? — спросил он. — Или это что-то новое?

Я опустила взгляд, размышляя вслух:

— Наверное, новое. Раньше я больше про форму была. Про геометрию, композицию. А сейчас будто бы важнее стало просто почувствовать. Даже если линии не точные.

— Чувствовать — иногда гораздо честнее, чем выверять, — тихо сказал он.

Я кивнула, чувствуя, как что-то в нас совпадает. Это не было разговором о картинах. Это был разговор о нас. О хрупкости, о правде, о том, как выжить, когда прежнее вдруг исчезает, а новое еще не стало привычным.

— Я раньше использовала ультрамарин для глубины, — пробормотала я. — Но потом сменила его на океанский синий, он плотнее.

Максим чуть нахмурился, и это движение, почти незаметное, я уловила краем глаза.

— Океанский? — переспросил он.

— Ага, в «Гамме» такой был, ты знал? В том большом магазине у ВДНХ, куда я заезжала после пар… — я осеклась.

Слова зависли в воздухе. Плотные, слишком отчетливые. Пар? Каких пар?

Максим не двинулся, но что-то в нем изменилось. Как будто взгляд или дыхание стало другим. Он не задал ни одного вопроса. Не озвучил одной реплики. Просто смотрел и молчал. И это молчание прозвучало тревожнее любого крика.

Тишина повисла слишком плотная, чтобы дышать. Я слышала, как где-то внутри меня заколыхалась тревога. Не только от слов, но и от их послевкусия. Как будто вырвалось то, что не имело права быть произнесенным. Как будто я сама подставила себя под рентген его взгляда.

Максим не двигался. Я тоже. Все застыло — даже воздух. И именно в этот момент, почти с издевкой, раздался звонок в дверь, резкий, короткий, как сигнал тревоги. Я вздрогнула.

Максим поднялся первым, не сказав ни слова. Словно выдохнул благодарность тому, кто оказался по ту сторону двери. Я осталась сидеть на диванчике, руки все еще испачканы краской, сердце сбилось с ритма, и я внезапно почувствовала, как сильно устала.

Раздались голоса. Шаги. Теплые интонации взрослой женщины. Ее смех и еще один, более высокий, детский.

Потом все звуки стали звучать ближе. Раздались быстрые шаги, и появилась она.

Варя.

Она вбежала в мастерскую быстрее всех, как будто боялась, что кто-то опередит. Маленькая, шустрая, с чуть растрепанными косичками и сияющим лицом.

— Мама! — воскликнула она и бросилась ко мне.

Я почувствовала, как во мне все замирает.

Инстинкт был первым: я тоже протянула к ней руки. Хотелось обнять, удержать, стать опорой. Но девочка вдруг резко остановилась на расстоянии пары метров и отступила на шаг. Потом еще на один.

Ее лицо изменилось, глаза округлились, взгляд стал тревожным. Она вглядывалась в меня, как будто пыталась узнать. Что-то в ее представлении мира явно сломалось.

Она исподлобья посмотрела на Максима, потом на меня, чуть прищурилась и просто замерла.

Я не знала, что делать. Сказать что-то? Протянуть руку? Или, наоборот, отойти? Как реагирует мать, если ее собственный ребенок — пусть и не по крови, а по жизни — не узнает ее?

Мир внутри меня съежился в испуганный комок.