без возражений. Послушно взяла свою сумку, потянулась за бабушкиной рукой и пошла вверх по лестнице, кинув на ходу короткий взгляд не то в мою сторону, не то на Лену. Я уловил в этом взгляде осторожность, как будто она проверяла: осталась ли ее мама в доме, где теперь все чуть-чуть перекошено.

Когда они скрылись за поворотом, я повернулся к Лене. Она стояла неподвижно, как будто последние силы ушли вместе с Варей. Глаза все еще влажные, но не заплаканные.

Я подошел к ней медленно, без резких движений. Взял ее за руки и почувствовал, что ладони холодные. Пальцы напряжены, как будто она до сих пор держит кисть и боится уронить ее. Сжал ее руки в своих аккуратно, с той осторожностью, с какой держат человека в больничной палате.

— Ты справилась, — сказал я тихо. — Я горжусь тобой.

Она взглянула на меня, и в этом взгляде было так много всего, что я почти не выдержал. Благодарность, усталость, желание исчезнуть. Ощущение, что она — в ловушке, или что не знает, как вернуться. Может, никогда не знала.

Губы дрогнули. Казалось, она все-таки вот-вот заплачет. Еще мгновение, и все, и я обниму ее, и она провалится в мои руки. Но она не заплакала, сделала вдох — медленно, как будто отсчитывая секунды — и выдохнула также медленно. Сила, которую трудно назвать храбростью, но невозможно не уважать.

— Спасибо, — сказала она еле слышно, но не слишком сдержанно. Словно за этот день она уже исчерпала весь запас тепла и теперь выдавала остатки по капле.

Я кивнул, не отпуская ее рук. Хотел сказать что-то еще, но не стал. Иногда молчание лучше утешает.

— Я, наверное, немного отдохну, — добавила она. Голос все такой же тихий, но твердый. — Немного слишком всего.

— Конечно, — сказал я. — А я пока займусь ужином. И, если ты не против, приглашу родителей остаться поужинать с нами?

Она чуть улыбнулась, но не так, как раньше, без легкости. Но все же — улыбнулась.

— Конечно, почему бы и нет, — сказала она, и в этих словах было что-то усталое. Словно сказать «нет» она не имела права. Словно не решалась быть хозяйкой в собственном доме. Или в доме, который теперь ей не до конца принадлежит.

Я провел пальцем по ее руке, коротко, как прощание, и отпустил.

— Если что-то понадобится — просто позови, — сказал я.

Она кивнула, повернулась медленно, как будто каждый шаг отдавался в спине тяжестью, и ушла наверх.

Я остался стоять в мастерской, среди запахов краски и тишины, в которой, как ни странно, все еще звучал ее голос.

Иллюстрация. Варвара Сотникова

Глава 5

* Алина *

* * *

Ночь угрожающе наползала на меня, как тень, которую не остановить ни дверью, ни закрытыми шторами. Дом спал ровно и глубоко, отсыпаясь вместо меня. Даже тишина здесь звучала иначе: не как абсолютная пустота, а как немного угрожающее (для меня) и размеренное (для всех остальных) дыхание чего-то большого, тяжелого, живого.

Я лежала в постели, не шевелясь. Наволочка была слишком горячей с одной стороны и чуть влажной — с другой. Плед, мягкий, как пена в ванной, давил на грудь. Я старалась даже не дышать, любое минимальное движение доставляло дискомфорт. Только мысль — маленькая, тонкая, как трещина в стекле — росла по своей воле, разрасталась, расползалась по телу: Варя.

В этом доме я была не одна, но чувствовала я себя куда более одинокой, чем раньше.

Это уже не первая ночь в доме. Я знала, как в темноте скрипит половица у двери гостевой спальни, где тикают часы, как в районе четырех утра по улице где-то чуть вдалеке проезжает мусоровоз. Но сегодня было иначе. Сегодня в этом доме была она: маленькая девочка с глазами, которые слишком внимательно смотрели на меня, и с голосом, который вполне конкретно озвучил: я не та, кто должна быть ее мамой.

Когда я услышала, как хлопнула тонкая дверь на третьем этаже, сердце мое упало. Варя проснулась, а я не знала, что делать. Подняться? Остаться? Позвать ее? Или молчать, как привидение, скрывая свое присутствие?

Раздались шаги. Сначала несмелые, потом — чуть быстрее, и снова хлопнула дверь детской. Теперь Варя бродила по комнате и явно была не в порядке, я это почти физически ощущала. Я вся обратилась в слух, испытывая бесконечную вину и нерешительность.

Я не имела права войти, но страшно этого желала.

А потом раздались другие шаги: тяжелые, тихие, но уверенные. Максим поднялся по лестнице, открыл дверь в спальню, и я сразу поняла: Варя ждала именно его. Значит, она все еще верила ему, хотя все в этой семье порушилось. Хоть кому-то она верила.

А я… я была лишняя. Мать, которую никто не выбирал. Женщина, которую не узнавали. Призрак в слишком реальной плоти.

Я свернулась на кровати, как будто это могло спасти. Подтянула к себе колени, уткнулась лицом в подушку и тогда, наконец, дала себе то, чего боялась больше всего: я заплакала.

Я рыдала без звука, глухо и сдавленно. Нельзя была плакать вслух, потому что если бы я сама услышала свои рыдания — я бы точно сдалась. Хотя я и так уже почти сдалась.

Как я могу жить эту жизнь, если ребенок меня боится? Все мое нутро тянулось к этой девочке, но мозг замирал, как испуганный зверек под прицелом охотника.

Я чувствовала, как этот вопрос разъедал меня изнутри. Удар за ударом я истязала собственный разум, ударяя по нему размышлениями, как град бьет по тонкой крыше. В этой жизни я никто. Ни мать, ни жена, даже не художница. Я тень. Имитация. Временная замена настоящего человека, который, может быть, даже не заслуживал, чтобы его заменяли.

И самое страшное было не в том, что я не стала Леной, а в том, что я уже не была Алиной. Прошлая жизнь казалась плоской, размытой, будто ее выстирали отбеливателем. Да, я умерла. Но вот сейчас — здесь — я чувствовала, что впервые живу настоящей полноценной жизнью, и могу все это потерять, если сделаю что-то не то. Словно на меня возложили такую желанную, но слишком огромную ответственность, и я не выдерживаю, хотя ужасно стараюсь.

Я с силой вцепилась в подушку, сжала ее так, что руки затекли. Максим вернулся к себе — я только услышала щелчок закрывающейся двери. Тишина снова разлилась по дому, как вода, скрывающая любые