лекарственных трав, разложенных в углу комнаты. Сквозь полупрозрачные шелковые занавеси на окнах пробивался последний багряный свет заката, окрашивая стены в теплые янтарные тона.

Лю Цяо сидела на низком лаковом табурете у моей кровати, ее пальцы нервно перебирали бахрому на подоле нового платья из голубого шелка — подарка Лин Джиа. При моем появлении она вздрогнула, и тонкие брови ее дрогнули.

— Ну что? — прошептала она, хватая меня за рукав с такой силой, что шов на плече едва не разошелся. В ее карих глазах, обычно таких веселых, теперь плескалась настоящая паника. — Все прошло хорошо?

Я медленно сняла широкополую шляпу с густой черной вуалью, почувствовав, как по спине стекают капли пота. Пыль с чердака покрыла мои ресницы серым налетом, а в складках темного хакама застряли осколки черепицы.

— Не тереби, и это не твоего ума дело, — властно ответила я, проводя языком по пересохшим губам. — Все отлично, но это ненадолго. Нам всегда нужно быть готовыми ко всему.

Лю Цяо кивнула, ее пухлые щеки побледнели, а на лбу выступили мелкие капельки пота, несмотря на вечернюю прохладу. В ее глазах читался немой вопрос: «А что, если не сработает? А что, если Чен Юфей не поможет»?

Я так от нее устала, что не стала ей отвечать. Вместо этого потрепала ее по плечу, как делала в детстве, когда гром гремел над нашей деревушкой, а она забивалась в угол, закрывая уши ладонями.

— Иди отдохни, — сказала ей, указывая взглядом на аккуратно застеленную постель с вышитыми пионами покрывалом. — Завтра тебе снова придется играть госпожу. И будь добра, не робей.

Может она и хотела что-то сказать, но, тонко чувствуя мое настроение, просто вздохнула, и ее плечи опустились под тяжестью невидимой ноши. Когда она направилась к своей постели, я заметила, как дрожат ее пальцы, развязывая поясок на талии.

Надоело, не хочу наблюдать за трусихой Лю Цяо. Я отправилась к матери. Если верить заверениям, то и моя матушка не была лишена храбрости. Стойко выносила удары судьбы. В конце концов, она вырастила меня. А я никогда не смирялась с обстоятельствами. От кого бы я подобного набралась?

Матушка лежала на резной кровати, прикрыв глаза, но я знала — она не спала. Ее тонкие пальцы с синеватыми ногтями (уже почти вернувшими здоровый розовый оттенок) медленно перебирали край шелкового одеяла. На лакированном столике рядом стояла почти нетронутая фарфоровая чашка с отваром —знак, что она снова отказывалась от лекарств. Аромат горького корня женьшеня смешивался с тонким запахом ладана.

— Матушка, — тихо позвала я, опускаясь на край постели.

Подушка подо мной мягко зашуршала, набитая ароматными травами. Она открыла глаза — темные, как спелые сливы, но теперь потускневшие от болезни. В них отразилось тепло, от которого у меня сжалось горло.

— Мой цветочек, — прошептала она и протянула ко мне руку.

Я взяла ее ладонь в свои, ощущая, насколько она холодная, несмотря на душный вечерний воздух. Мои пальцы сами собой начали растирать ее кожу, пытаясь согреть, как когда-то она грела мои ручонки зимними вечерами.

— Просто хотела проведать тебя, — сказала я, глядя, как последние лучи солнца играют в седых прядях ее волос, уложенных в простую прическу.

— Вранье, — она слабо улыбнулась, и в уголках ее глаз собрались морщинки, которых раньше не было. — Ты всегда приходишь, когда тебе страшно. В пять лет - после кошмаров, в десять – когда Езоу рассказал про оборотня. Чего напугалась?

Я не стала спорить, лишь провела пальцем по вышитым журавлям на ее покрывале - символу долголетия, который теперь казался жестокой насмешкой.

— Здесь... все так странно, — призналась я, опуская взгляд на свои колени, где на темной ткани выделялись серые пятна пыли с чердака. — Даже воздух кажется чужим. В деревне он пах дымом и сушеными травами, а здесь... — Святое небо, я аж всхлипнула, вдыхая смесь дорогих благовоний и чего-то затхлого, что пряталось в углах этого богатого дома.

Матушка вздохнула и попыталась приподняться. Я тут же подложила ей под спину подушку, вышитую серебряными нитями — подарок Ван Чаосин, который матушка ненавидела, но вынуждена была использовать.

— Ты боишься их? — спросила она, глядя мне прямо в глаза своим пронзительным взглядом, от которого невозможно было скрыться.

Я полагала, что она ничего не замечает, но вдовствующая госпожа Шэнь была очень мудра. Ее уже мало занимала болезнь, она переживала обо мне.

Хотела ответить ей «нет», но вместо этого лишь сжала пальцы матушки, чувствуя, как дрожит моя собственная рука. Конечно, я боялась.

— Будь я здорова... — начала она, а я резко перебила:

— Ты выздоровеешь. Я сама приготовила лекарство, я...

— Будь я здорова, — настойчиво продолжила матушка, не обращая внимания на мои слова, — тебя бы уже сосватали за достойного юношу.— Она кашлянула в ладонь, и я заметила, что на этот раз там не было кровавых следов.— Ты бы жила в своем доме, под защитой мужа, а не пряталась здесь, среди волков.

— Мне не нужен муж, — резковато ответила ей, но тут же смягчила голос, увидев, как она морщится. — Мне нужна только ты.

А она, естественно, покачала головой, и в ее глазах мелькнула грусть, глубокая, как осеннее небо перед дождем.

— Упряма, как твой отец, — прошептала она, и я закусила губу, чтобы не выдать волнения при этих словах.

Батюшка, не хочу о нем вспоминать. Его убийца сейчас спит в соседнем крыле, за этими самыми стенами, украшенными дорогими шелковыми свитками.

— Все будет хорошо, — прошептала я вместо этого, поправляя складки ее одеяла. — Просто... поправляйся, ладно? И не выдавай себя.

Матушка посмотрела на меня долгим взглядом, словно пыталась прочесть то, что я скрывала за высокими стенами своих новых привычек и лживых улыбок. Потом медленно кивнула, и седые пряди упали ей на лоб

— Хорошо, мой цветочек. Для тебя — постараюсь.

Я прижалась к ее плечу, вдыхая знакомый запах лаванды и лекарственных трав, смешанный с новым, чужим ароматом дорогих благовоний. На мгновение мне показалось, что мы снова в той маленькой деревушке, где единственной опасностью были осенние дожди и лисьи норы в огороде, а не люди, улыбающиеся тебе в лицо и точащие ножи за спиной.

Но потом за стеной послышались шаги прислуги — тяжелые, мужские, и я вздрогнула, невольно сжимая пальцы на руке матери.

— Тебе