— Но когда я ищу в словаре слово «холостяк», там твоё фото.

— Ха-ха, — саркастически растягиваю я. — Я не настолько плох. Я просто... ценю своё одиночество.

— Ты прав. Наверное, оно должно быть под словом «монах».

Я ворчу, но не отвечаю.

— Чёрт. Ты ведь не шутишь, да?

— Нет.

— Что ж... — он замолкает, и я слышу, как он поскрёбывает пальцами бороду. — Поздравляю. Здорово, что ты нашёл кого-то, кто не противоречит твоему одиночеству, даже если это сейчас подставляет меня. Я рад за тебя.

Ох. Да уж, она точно «противоречит», но по какой-то непостижимой причине это меня вообще не беспокоит.

Вот что ново.

— Спасибо.

— Может, медовый месяц можно перенести? Я мог бы выделить тебе отпуск после следующего платного шоу.

— Нет.

— И это всё, что я от тебя получу, да?

Я провожу ладонью по затылку, чувствуя укол вины за то, что подвожу коллег. Подвожу Энтони. Они не заслуживают этого. Я знаю, что это значит — переделывать матчи и переписывать сюжеты. Недовольное ворчание обеспечено. И хотя я хороший коллега и надёжный рестлер, вряд ли кто-то назовёт меня душой компании.

Они делают мне одолжения из уважения и потому что я нужен, а не потому, что им нравится под меня подстраиваться.

Его тяжёлый вздох полон разочарования.

— Я посоветуюсь с сценаристами. Возможно, тебе придётся снять несколько промо в образе, чтобы всё продолжало двигаться вперёд. Костюм под рукой есть?

— Ага, я повсюду таскаю с собой маску и тактические штаны.

Он снова вздыхает.

— Пощади меня, Дюприс. Я пришлю тебе комплект. Изумрудное озеро?

— Нет. Я в Роуз-Хилл.

— Говнозадрыщенск. Понял. Скинь адрес. Я не найду это место на карте, даже если очень постараюсь.

— Спасибо, — ворчу я, не в восторге от того, что приходится просить его ещё и об этом.

— Не благодари пока. Ты у меня в долгу. И какой бы сюжет мы ни придумали, ты его отработаешь. Без нытья и стонов. Ты вернёшься сюда, опустишь голову и возьмёшься за работу.

Я стискиваю зубы. Он знает, что я привередлив к тому, что они вытворяют с моим персонажем, но сейчас я не в позиции, чтобы торговаться.

— Ага.

— Хорошо.

На этом он кладёт трубку, а я остаюсь сидеть на солнце, уставившись в экран телефона и чувствуя себя более потерявшим контроль, чем за много-много лет.

•••

Когда я возвращаюсь внутрь, то застаю Табиту за кухонным столом с Майло. Тот сосредоточенно раскрашивает, а она полностью поглощена, глаза прикованы к нему. Иногда я замечаю её такой — зависшей и внимательно разглядывающей отдельные его черты. То уши, то губы.

Списываю это на усталость.

Она вздрагивает, когда террасная дверь защёлкивается за мной, но Майло поднимает глаза и дарит мне такую искреннюю улыбку, что я не могу не улыбнуться ему в ответ.

Затем мой взгляд падает на его рисунок, и моя улыбка меркнет.

Он покрыл бумагу своими самыми впечатляющими рисунками кошек. Что, собственно, означает, что страницу заполонило множество деформированных котов.

— Здорово получается, приятель.

— Рисую Клеокатру, — говорит он с довольным причмокиванием.

— Она выглядит... — я бросаю взгляд на Табиту, которая уже смотрит на меня с вызовом, словно призывая оскорбить его кошку, —...суперкруто. Мне нравится.

Табита снова расслабляется в кресле, скрестив руки под грудью и с самодовольной улыбкой на лице. Она выглядит — как бы это сказать — как кошка, съевшая канарейку. Я сажусь и по блеску в её глазах понимаю, что ей нравится наблюдать за моими мучениями.

И всё же во всей этой картине есть что-то уютное: мы все сидим за столом вместе. Мы были как корабли в ночи, делали что нужно, но всеми силами избегали друг друга. Но сейчас, сидя здесь с ними, я понимаю, что мне нравится эта простота. Даже если всё неидеально, здесь есть ощущение близости, которого мне всегда не хватало.

С этой мыслью Клеокатра ни с того ни с сего запрыгивает ко мне на колени. Она издаёт этот свой мурлыкающе-мяукающий звук, который некоторые наверняка сочли бы милым. Я же? Я вздрагиваю и поднимаю руки, словно в меня швырнули сибирскую язву.

Губы Табиты сжимаются, а голова наклоняется. Ещё одна безмолвная угроза.

— Она тебя любит. — Майло кивает, украдкой взглядывая на меня и выглядя крайне довольным тем, что его кошка и я, по его мнению, подружились. — Погладь её. Она мягкая.

Дело не в том, что я правда ненавижу кошек. Просто у меня никогда не было питомцев. Не было ни времени, ни места, ни желания. Лишние хлопоты, лишняя ответственность. А если честно, их короткая продолжительность жизни кажется гарантированной и ненужной душевной болью.

Моя рука приближается, и рыжая кошка утыкается в неё мордой, мгновенно начиная урчать громкое мурлыканье.

— Оу, посмотри, Майло. Как мило. Рис тоже любит Клео. — Ухмылка Табиты выражает чуть больше удовольствия, чем следует.

Моя невеста сильно рискует с этой выходкой.

Я сверлю её взглядом.

Она слащаво улыбается.

Затем она едва заметно кивает мне подбородком. Я знаю, на что она намекает, и, как бы мне ни не хотелось иметь этот разговор, я понимаю, что его нужно провести.

Я киваю и вижу, как её язык скользит по губам, будто она тоже нервничает.

— Кстати о любви, Майло.

Он резко поднимает голову, и в его детских голубых глазах мелькает подозрение.

— Что-то не так?

У меня сжимается грудь от жалости к нему, и я прокашливаюсь, чтобы заглушить тихий стон, вырвавшийся из горла. Это чувство мне слишком хорошо знакомо. Ожидание, что любая новость — это плохая новость, потому что в последнее время их было чуть больше, чем нужно.

— Ничего, ничего страшного. — Табита трет ему спинку. — Верно, Рис?

— Ага. Нет. Вообще-то, дружище, у нас... — И снова я ловлю себя на том, что смотрю на его тётю в поисках нужных слов.