Но теперь я также знаю, что он косвенно виновен в передозировке Эрики. И я ненавижу его за это.

— Ты не можешь туда войти. — Его тон не оставляет места для споров.

— По закону я могу туда войти.

Он скрещивает руки на груди, что с учётом размера его бицепсов выглядит довольно нелепо.

— Твоё имя не указано в договоре аренды, и я никогда не давал тебе ключ. Сомневаюсь, что Эрика тоже его давала. — На его челюсти пульсирует жилка, а презрение в его взгляде усиливает мой гнев.

— Ты сомневаешься, что Эрика это сделала? — повторяю я и едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. — Ты очень смел, раз думаешь, что говоришь от её имени.

— И это говорит женщина, которая только что заявила, что собирается украсть драгоценности. Мы оба знаем, что она не хотела бы, чтобы ты там была.

У меня отвисает челюсть. Как он смеет притворяться, что знает, на каких условиях мы с сестрой состояли?

— Ты что, издеваешься надо мной?

Он выпрямляется во весь рост, словно страж, охраняющий замок. Это меня бесит. Где было это чувство ответственности за выполнение условий договора, когда он выгнал её, не выполнив нашего устного обещания на мизинце?

Возможно, это соглашение было детским капризом, но для меня оно что-то значило.

Выражение лица этого придурка ничего не выражает. Он говорит совершенно спокойно.

— Никаких шуток. Если хочешь войти в отряд, тебе понадобится разрешение Эрики.

Я громко и недоверчиво смеюсь и качаю головой.

— Ладно, раз ты теперь эксперт по Эрике, я подожду здесь, пока ты сходишь в морг и спросишь у неё разрешения.

Великан вздрагивает, как будто я дала ему пощёчину, но затем, запинаясь, делает шаг вперёд и вглядывается в меня.

— Что ты сказала?

— Моя сестра умерла.

Боже, произносить это вслух — всё равно что получить пулю в сердце. Мой голос дрожит, но я продолжаю.

— Мои эмоциональные ресурсы на исходе, и я не хочу с тобой разговаривать. Я ближайший родственник, так что, если ты хочешь вызвать полицию и прогнать меня с участка, — я драматично взмахиваю рукой в сторону лужайки перед домом, словно приглашая толпу на шоу, — пожалуйста, не стесняйся.

С этими словами я разворачиваюсь и вхожу в дом. Я уже собираюсь с размаху захлопнуть дверь у него перед носом, как вдруг он оказывается рядом, нависает надо мной, одной своей огромной рукой сжимает дверь, не давая ей ударить его по лицу.

Я чувствую жар его тела, ощущаю угрозу в его позе и улавливаю запах корицы от его средства для укладки волос.

— А Майло? — Его голос звучит грубо, и, клянусь, в его резком тоне слышится угроза. Которую я, чёрт возьми, не ценю.

Но я также понимаю, что он беспокоится о маленьком мальчике, потому что я тоже это чувствую. Остро.

Я встречаюсь с ним взглядом, смущённая и взволнованная его горем.

В его тёмных глазах я вижу апокалипсис. Огонь и сера. И я уверена, что в моих глазах не меньше. Пока он разглядывает моё лицо, я позволяю своей ненависти отразиться на каждой черте моего лица, желая показать ему, что я не отступлю, как бы он ни выпендривался, изображая из себя хозяина дома или ещё кого-то в этом духе.

Я решила сообщить как можно меньше информации, но достаточно, чтобы он ушёл.

— Майло счастлив и в безопасности.

На лице мужчины мелькает облегчение, и он постепенно отступает.

Милый момент.

Идеальное место для моего удара.

— Обещаю на мизинце, — цинично добавляю я.

А затем захлопываю дверь у него перед носом.

Глава 3

ТАБИТА

Я просыпаюсь от того, что что-то толкает мою ногу, но в голове у меня слишком туманно, чтобы обращать на это внимание. Со стоном я переворачиваюсь на бок. Кровать непривычно жёсткая, но меня больше беспокоит то, как переворачивается мой желудок, когда я двигаюсь.

Сверху доносится глубокое «Эй», и моё сознание наконец обретает почву под ногами. Осознание приходит медленно.

Я упаковываю вещи сестры.

Виски.

Смотрю наши совместные детские фотографии.

Ещё виски.

Нахожу её тайник с монетами для восстановления. Два года чистоты.

Ещё больше виски.

С математической точки зрения, сейчас в моём организме должно быть не менее десяти процентов виски. Остальные девяносто процентов — это ненависть к себе.

Ситуация только ухудшается, когда я осмеливаюсь открыть глаза и вижу, как на меня смотрит неряшливый горец. Тёмные морщины на его лбу только подчёркивают каменное выражение лица.

Я смотрю в сторону и понимаю, что лежу вовсе не в кровати. Я лежу на ковре в гостиной, распластавшись на спине, в окружении частично заполненных картонных коробок. Я держалась молодцом весь первый день сборов. Но второй день меня доконал.

Я закрываю лицо рукой, как будто это поможет ему не пялиться на меня.

— Какого чёрта ты здесь делаешь?

— Нам нужно поговорить.

— Не хочу. — От запаха моего дыхания, исходящего от сгиба локтя, меня начинает тошнить.

Это не лучший момент в моей жизни.

— Можешь идти. Спасибо. Пока, — добавляю я, потому что Рис не двигается и, думаю, он слишком большой и тупой, чтобы понять, что его отпускают.

— Нет.

Из-под руки я наблюдаю, как он делает два длинных шага и плюхается на диван, словно это его дом.

Ладно. Это его дом. Но он... Я не знаю. Ему как будто слишком комфортно здесь. Ввалился. Развалился на диване моей сестры. Разбудил меня.

Это наводит меня на мысль, что он проводил здесь время. С ней. Она говорила о нем так, словно боготворила землю, по которой он ходил, так что в этом есть смысл. И это делает его предательство, когда он выгнал её, ещё более ужасным.

Боль пронзает мою голову, когда я встаю, но я не