обращаю на это внимания. Я отказываюсь казаться слабой в его присутствии. Если я могу постоять за себя на кухне, полной эгоистов размером с шеф-повара, я смогу держать себя в руках и рядом с этим мудаком.

Глубоко и ровно дыша, я поворачиваюсь к нему спиной и иду на кухню, где стоит злосчастная бутылка виски, словно насмехаясь надо мной. Я наливаю себе воды, стараясь, чтобы руки не дрожали, потому что чувствую, как Рис наблюдает за мной. Анализирует меня.

Я могу сколько угодно убеждать себя, что он большой и тупой, но достаточно нескольких мгновений, чтобы утонуть в его глазах и увидеть в их глубине интеллект.

— Тяжелая ночь?

Я фыркаю, глядя на стакан с водой. Я знаю, что мне это нужно, но я также знаю, что с большой вероятностью вода тут же попросится обратно.

— Я собираю вещи своей покойной сестры. Это должно быть весело и легко? Если бы мне было важно твоё мнение о том, как мне справиться, я бы спросила.

Бокал касается моих губ, и я делаю небольшой глоток, прежде чем повернуться к нему лицом. Его тяжёлые плечи опущены, локти лежат на коленях, а между массивными пальцами зажаты белые листы.

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на него в ответ.

— Тебя смутила часть про уход?

— Она была предельно ясна. Мне просто всё равно.

— Арендодатели должны уведомлять о своём визите за 24 часа. Я проверила сайт с объявлениями об аренде.

У него дёргается щека.

— Ты не мой арендатор.

Я стискиваю зубы.

— Да отвали ты. Я и так на взводе. Мне не нужно, чтобы ты мучил меня своим присутствием. На самом деле, у тебя хватает наглости вообще показываться мне на глаза. Я закончу сегодня и уйду до темноты. Ты получишь своё жильё обратно. А теперь уходи.

— Это у меня-то наглость? Как богато с твоей стороны. Не навещала её два года, а теперь беспокоишься?

Я вздрагиваю от его слов. Ему не нужно добавлять ни слова, чтобы я поняла, что он имеет в виду. Прочитала его мысли. Обвинила себя.

Мысль о том, что Эрика могла бы быть жива, если бы я чаще навещала её, мучает меня уже несколько дней. Она всегда говорила мне, что Рис ценит свою личную жизнь, и просила меня не приходить сюда, и я с уважением относилась к этому. Я старалась не лезть не в своё дело и очень хотела, чтобы она хоть немного контролировала свою жизнь.

Но мы всё равно часто виделись. Она приезжала в Роуз-Хилл, чтобы навестить меня, хотя наши родители перестали с ней общаться. Я часто присматривала за Майло и подстраивала свой график в бистро под то, чтобы быть для неё дополнительной парой рук, чтобы ей не приходилось в одиночку заботиться о малыше. Пятичасовая поездка нас не останавливала.

Говорят, для этого нужна целая деревня, а у Эрики её не было, хотя она ей была нужна. Поэтому я стала её деревней и взяла на себя столько обязанностей, сколько могла. Я полюбила этого ребёнка, как родного.

Родители постоянно твердят, что я делала для неё всё возможное и невозможное... но мысль о том, что я могла бы сделать больше, будет преследовать меня вечно.

В последние несколько раз, когда она просила меня взять Майло, я была раздражена сильнее обычного. Кроме того, она всё чаще обращалась ко мне за помощью.

Я устала. Я была перегружена работой, подавлена и испытывала нехватку денег. Я начала чувствовать себя использованной и стала задавать много вопросов о том, почему я так часто ей нужна. Думаю, я догадывалась, что что-то не так… но не придавала этому особого значения.

У меня щиплет глаза, и я ненавижу себя за это.

— Убирайся. Вон.

У Риса хватает ума отвести взгляд, но я слежу за его глазами и вижу, как напрягаются его руки, когда он теребит листы бумаги, зажатые в пальцах.

— Я не могу. Я должен отдать это тебе. И мне нужно знать, где Майло.

Я напрягаюсь, зная, что буду защищать Майло любой ценой. Всегда защищала. Всегда буду защищать.

— Тебе не нужно ничего знать...

— Это копия завещания Эрики.

Я закатываю глаза. Я люблю свою сестру, но сама мысль о том, что у неё может быть завещание, просто абсурдна. Каждый раз, когда я заговаривала об этом, она говорила, что не собирается умирать. Она была кем угодно, но только не планировщицей.

— Чушь собачья.

Что за странный, блядь, финт. Я делаю ещё один глоток воды и качаю головой, ставя стакан обратно на стойку.

Секунды тянутся в неловком молчании, и Рис ничего не говорит.

Чем меньше он говорит, тем сильнее я волнуюсь.

Меня начинает тошнить, но я чувствую, что это не из-за воды. Это из-за того, что он вот-вот скажет.

— Я законный опекун Майло. Всё оформлено в письменном виде. Подписано.

Он протягивает бумаги, как будто они являются доказательством. Как будто у него есть какие-то права на моего племянника. Я помогала растить его три года.

Это жестокая шутка. Так и должно быть. Этот парень играет со мной. Так и должно быть.

Грубая усмешка срывается с моих губ.

— Иди на хуй.

Лицо Риса остаётся бесстрастным. Он просто смотрит на меня, и его хладнокровие и невозмутимость только распаляют меня. Я врываюсь в комнату в своей мятой футболке и поношенных леггинсах, чтобы встать с ним лицом к лицу.

В порыве ярости и ребячества я пинаю его босую ногу своей ногой в носке, как он сделал, чтобы разбудить меня.

Но сильнее.

Он не вздрагивает. Он просто запрокидывает голову и смотрит на меня своими тёмными глазами. В них читается вызов. Они твёрдые, как камень.

— Слушай сюда, придурок. Это какая-то дурацкая шутка. Ты думаешь, это смешно? Я в отчаянии. Я только что потеряла свою старшую сестру, а ты приперся сюда, чтобы поиграть со мной в игры с