Не успевает он ответить, как из входной двери выбегает Майло с огромным рюкзаком за спиной, в кроссовках, надетых не на ту ногу, и с широкой улыбкой на милом личике.

— Это лучший день в моей жизни! — радостно заявляет он, направляясь в нашу сторону.

Хотела бы я чувствовать то же самое.

Глава 6

РИС

Я смотрю, как Табита подходит к дому своих родителей, держа за руку маленького мальчика, которого я полюбил так, словно он... не знаю. Не мой собственный, но очень на него похожий.

Он так похож на свою маму. Его манеры. То, как он ходит. То, как его улыбка чуть больше приподнимается с правой стороны, чем с левой. Всё, что он делает, напоминает мне о ней.

Когда я вижу его здесь, одного, её смерть кажется мне более реальной. От этого у меня болит в груди. Я скучаю по женщине, которая стала мне кем-то вроде сестры.

Эрика всегда выглядела уставшей, как будто её тяготила рутина каждого дня. И я не мог удержаться от того, чтобы не предложить ей помощь, пока сам восстанавливался после травмы. Мне никогда не было неловко протягивать ей руку помощи.

К тому же мы с Майло быстро подружились, и вскоре я с нетерпением ждал того времени, когда она уедет, чтобы мы с ним могли заниматься всеми нашими любимыми делами вместе. Читать. Строить крепости. Играть в борьбу.

Теперь он входит в дом двух людей, о которых мне не говорили ничего, кроме негатива. Он с готовностью обнимает их, они с любовью обнимают его в ответ. И у меня такое чувство, что я живу в сумеречной зоне.

Потому что истории, которые рассказывала мне Эрика, убедили меня в том, что я нужен Майло. Эти истории затронули что-то глубоко внутри меня, что я, возможно, никогда не осознавал — или просто не хотел осознавать.

Я знаю только то, что провел своё детство в системе опеки, переходя из одной приёмной семьи в другую, и я не позволю, чтобы с Майло случилось то же самое.

Только через мой труп.

Табита оглядывается на меня через плечо, и я понимаю, что её родители заметили парня, сидящего на пассажирском сиденье. Три пары глаз устремляются на меня, и я стараюсь не смущаться под их пристальным вниманием. Это слишком остро, слишком напряжённо. Я предпочитаю одиночество. Я предпочитаю оставаться незамеченным.

Но сжатые губы Табиты — это и есть радар. Она обвиняюще смотрит на меня, поэтому я отвожу взгляд и смотрю в окно, готовясь к тому, что любое притворное дружелюбие вылетит из её грузовика в ту же минуту, как она вернётся внутрь без Майло, который будет счастливым и ничего не подозревающим буфером.

Я смотрю на извилистую улицу. Вся застройка представляет собой повторяющийся узор из одинаковых домов, каждый из которых окрашен в свой оттенок. Это не то, чего я ожидал. Широкие участки. Сайдинг всех оттенков коричневого и бежевого. Ни одной яблочно-зелёной двери, но всё же это безопасный пригородный район.

Дверь со стороны водителя открывается, и Табита без слов заводит свой грузовик.

— Они знают, кто я?

— Нет. Я сказала им, что ты мой друг, и они обрадовались, как будто мы собираемся пожениться или что-то в этом роде.

— Зачем ты соврала?

— Потому что их сердца уже разбиты. Я решила преподнести им плохие новости постепенно, как дегустационное меню. Сейчас они наслаждаются освежающим напитком, думая, что я наконец остепенюсь.

Её слова ранили меня в самое сердце, и я не ожидал, что они будут так сильно жалить. Забота Табиты обо всех остальных достойна восхищения... и совсем не соответствует тому, что я ожидал, судя по рассказам.

Мне не нравится, как это звучит, поэтому я меняю тему, не желая углубляться в эту тему.

— У них есть автокресло? — спрашиваю я, понимая, что кресло Майло всё ещё на заднем сиденье.

Она бросает на меня косой взгляд и язвительно отвечает:

— Нет, они просто привязывают его к крыше своего Subaru, как каноэ.

Я вздыхаю.

— Это не смешно.

Она качает головой и отъезжает от дома родителей. Руки на руле, пальцы сжаты. Костяшки побелели, как будто она представляет, что руль — это моя шея.

— Так не должно было случиться.

— Похоже на то...

— Послушай, с тех пор как я пришла забрать вещи сестры, ты только и делал, что оскорблял меня и мою семью. Ты намекал, что я пришла её ограбить, и обвинял меня в том, что я недостаточно опечалена. Потом ты выскочил из кустов, пытаясь застукать меня за бог знает чем, как будто мы в каком-то сериале про изменщиков. А теперь ты как ни в чём не бывало предлагаешь мне оставить племянника где-то без автокресла, как будто мне вообще нет дела до его безопасности. Так что, чёрт возьми, извини меня за то, что я не улыбаюсь и не киваю в ответ на каждый твой удар ниже пояса.

Я откидываюсь на спинку сиденья её грузовика и скрещиваю руки на груди, а затем ворчу:

— Ты не очень-то располагаешь к себе.

И я говорю это всерьёз, даже если всё, что она сказала, правда. Я с подозрением отношусь к ней и её намерениям — а как иначе? — но она на каждом шагу ведёт себя агрессивно и обвиняет во всём меня.

— Спасибо, — отвечает она, не задумываясь, после чего мы погружаемся в тишину. Когда я смотрю на неё, её губы едва заметно изгибаются в улыбке. — Тебе, должно быть, тяжело.

— Что?

— Когда женщина не вьётся вокруг тебя, как угорь. Это как если бы тебе пришлось делать что-то большее, чем просто быть большим, заботливым Джейсоном Момоа для бедняжки.

— Очаровательно, — ворчу я, заставляя себя нахмуриться. Я не хочу признавать, что это было забавно.

— Я ни в малейшей степени не заинтересована в том, чтобы завоевать расположение человека, который виновен в смерти моей сестры.

— Я виновен?