— Жаль.

— Ага. Ты настоящий флоридец, если я хоть что-то в этом понимаю, — тихо бормочу я, снова пытаясь оттереть пятно от травы с колена. Я стараюсь вести себя как можно лучше, но всё равно не справляюсь. Его безразличие меня заводит.

Разве он не слышал, что нам только что сказал этот профессионал? Кому какое дело до того, где он работает? Дело не в нём.

Наступает неловкое молчание, пока Трикси снова не заговаривает.

— Я не опекун ребёнка. Я ничего не знаю ни о вас, ни о вашем прошлом. Но, вообще говоря, детям лучше всего находиться в привычной обстановке, в окружении знакомых людей.

Она не говорит нам, что делать, но всё и так ясно. И по тому, как ёрзает Рис, я понимаю, что ему не нравится то, что он подразумевает. Но, кажется, мы с ним можем поругаться из-за этого позже. Потому что, каким бы придурком он ни был, я не думаю, что он собирается увести Майло посреди ночи.

Я прочищаю горло.

— Можем ли мы обсудить, как лучше ему сообщить? Я просто... — мой голос срывается, и мне требуется секунда, чтобы взять себя в руки.

Я сглатываю.

Я моргаю.

Я сжимаю губы.

А потом я чувствую на своём колене большую тёплую руку.

Я этого не ожидала. Я понятия не имею, как к этому относиться. И я не могу отвести от неё взгляд.

Загорелая кожа, толстые пальцы с выступающими венами.

Я бросаю взгляд на Риса, но он не смотрит на меня. Его пальцы поглаживают мою ногу, и я слишком смущена его ободряющим прикосновением, чтобы как-то отреагировать.

Он не убирает руку, и это меня устраивает, потому что я чувствую себя достаточно растерянной, чтобы сделать глубокий вдох и продолжить.

— Я просто не знаю, как ему это объяснить.

Трикси печально кивает, и в её глазах читается сочувствие.

— Скажи ему прямо. Используй такие слова, как «смерть», «умер» и «мёртвый». Такие выражения, как «скончался» или «его больше нет с нами», только запутают его. Я знаю, что эти слова могут быть неприятными и трудными для произнесения, но так он лучше всё поймёт. Ему нужно осознать, что он больше не увидит свою мать. Что, когда люди умирают, их сердца перестают биться. И мы не будем прикрываться разговорами о том, что она, — её узловатые пальцы изображают кавычки в воздухе, — «больна». Потому что, опять же, он будет соотносить это с собой. Следующая простуда вызовет у него ненужный стресс.

Я снова и снова прочищаю горло, пытаясь проглотить слова. Я не хочу произносить их вслух даже в пустой комнате, не говоря уже о том, чтобы смотреть в глаза Майло и говорить их ему. От этой мысли у меня перехватывает дыхание и сводит желудок. И пока я пытаюсь придумать, что сказать в ответ, моё сердце бешено колотится.

Рис снова сжимает мою руку. И мне хочется ударить его за то, что он знает, что мне именно это и нужно. Я не хочу, чтобы он был так привязан ко мне. Я хочу, чтобы он исчез.

Но прежде чем я успеваю отреагировать, он задаёт свой вопрос.

— Можете привести пример, как бы вы это сказали?

Трикси кивает, и я тяжело вздыхаю, а затем сбрасываю его руку со своего колена. Я бы предпочла, чтобы меня не утешал мужчина, который собирается забрать у меня ребёнка моей покойной сестры.

— Я бы снова применила трёхэтапный подход. Отвечай на эти вопросы по очереди. — Она поднимает три пальца, а затем опускает один и продолжает говорить. — Твоя мама умерла, и это значит, что ты больше никогда её не увидишь. Это нормально — грустить, и это нормально — испытывать сильные чувства по этому поводу.

У меня щиплет в глазах, когда она опускает ещё один палец.

— Ты в безопасности, и тебя любят.

Интересно, нужно ли это слышать Майло или мне самой.

— И в конце ты добавишь что-то вроде: «Вот кто будет о тебе заботиться». — Трикси многозначительно смотрит на нас, приподняв бровь, и я чувствую себя так, будто взяла тайм-аут. — Твоя мама сейчас не сможет о тебе заботиться, но мы сможем.

Я не упускаю из виду слова, на которых она делает акцент. Она говорит об этом так непринуждённо, так очевидно, но я знаю, что на практике всё будет совсем не так.

— Тогда я бы сказала ему, что ты будешь рядом и поговоришь с ним о его маме, когда он захочет. — Она просто пожимает плечами, как будто это не самый ужасный разговор в моей жизни.

Я сжимаю губы в тонкую линию и быстро киваю, как будто это компенсирует отсутствие слов. Рис неподвижно сидит рядом со мной, и на экране его трудно разглядеть, но он выглядит застывшим. Как статуя.

Когда я смотрю на него вживую, он выглядит ещё хуже. Бледный и неподвижный. Ему явно нездоровится.

И впервые с тех пор, как жизнь столкнула нас друг с другом… Мне его жаль.

Глава 8

РИС

Как только окно вызова исчезает, Табита отодвигает свой стул и выбегает из комнаты. Клянусь, я вижу, как она проводит рукой по щеке, но с таким же успехом это могло быть и то, что она показала мне средний палец. В любом случае, я не двигаюсь. Я сижу, осознавая реальность происходящего.

Моя рука. Её колено.

Даже не задумываясь, я потянулся к ней. Попытался бросить ей спасательный круг. И мне не следовало этого делать. Я зашёл слишком далеко.

По правде говоря, я пошёл на этот контакт не только ради себя, но и ради неё.

Во мне невольно всплыли воспоминания о том, как социальный работник говорил мне подобное в каждом новом доме, куда меня привозили в детстве. В тридцать пять лет это всё ещё не даёт мне покоя.

А ещё я знаю, что никогда не сделаю ничего, что